— Замах у тебя, брат, на рубль. Династии, преемственность, живой мост… Это ты, так сказать, верно нащупал. Сейчас, перед съездом, верхам как раз живинка в отчётах нужна, а не сухие цифры. Но ты мне вот что скажи, товарищ Гаранин, — секретарь чуть прищурился. — А если тебя из зала прервут? ЗИЛ — завод ох какой непростой. Рабочий класс у нас, сам знаешь, с характером. Спросит тебя какой-нибудь кузнец, который с сорок первого года всю войну прошёл, прямо из партера: «А ты сам-то, малой, у станка хоть смену отстоял, чтоб тут перед нами речи толкать?» Что ответишь? Снова улыбочку свою комсомольскую включишь?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком, но усилием воли удержал невозмутимое лицо: взгляд остался спокойным, без эмоций. Чёрт, а ведь он чуть не подловил меня! Но внешне я сидел с каменным лицом — ни намёка на панику. Секретарь внимательно проследил за моей реакцией, будто считывал меня, не говоря ни слова, и, видимо, остался доволен тем, что я не поплыл. Он негромко хлопнул ладонью по столу:

— Ладно, не бери в голову, Алексей, шучу я. Но к каверзным вопросам будь готов, на то ты и оратор. В общем, идея у тебя правильная, своевременная. Сейчас как раз любят, когда молодёжь не просто лозунги шпарит по бумажке, а с душой, по-человечески. Давай, дерзай. Смело, так сказать, по-нашему, по-комсомольски.

Он чуть наклонил голову, словно ставя невидимую печать одобрения, и уже совсем буднично добавил:

— Текст выступления в орготдел занесёшь завтра до обеда, пусть опытные товарищи пройдутся по твоей мысли. Поправят, если что. А теперь свободен.

— Ага, — кивнул я, поднимаясь со стула. — Обязательно занесу. До свидания.

Сунув папку с отчётами в сумку, я вышел из кабинета в приёмную. За столом, на котором высилась серая пишущая машинка «Башкирия», теперь сидела женщина. Когда мы с Никоновой только шли к Серову, её место пустовало, но сейчас хозяйка предбанника была на посту. Ей было лет под сорок — тот самый тип номенклатурных секретарш, которые внешне кажутся строгими стражами партийных тайн, но на самом деле имеют безумную тягу к дефицитной заграничной моде. Волосы её были уложены в невероятно пышную, залитую лаком «Прелесть» причёску-бабетту, которая заставляла её держать голову неестественно прямо. На ней был строгий тёмно-синий трикотажный костюм, явно не с фабрики «Красная Заря», а на лацкане поблёскивал комсомольский значок. Из-под манжет выглядывали импортные часы на тонком золотом ремешке — скорее всего, немецкие или даже швейцарские. Губы женщины были накрашены перламутровой помадой, а под закрученными стрелками глаз угадывалась лёгкая усталость человека, который перекладывает бумажки с девяти утра до шести вечера.

Стоило мне прикрыть за собой дверь кабинета Серова, как она мгновенно оторвала пальцы от клавиш машинки. Женщина окинула меня быстрым, оценивающим взглядом, словно пыталась по выражению моего лица угадать, получил я в кабинете нагоняй или, наоборот. Впрочем, на её физиономии не отразилось ни единой эмоции, только длинные ухоженные ногти, покрытые розовым лаком, замерли над клавиатурой в ожидании, пока посторонний покинет её апартаменты.

Я вежливо кивнул ей, перекинул ремень сумки через плечо и направился к выходу, намереваясь заскочить по дороге к Светлане Андреевне, чтобы рассказать, как прошла наша встреча с первым секретарём райкома.

Кабинет Никоновой располагался в самом конце коридора, сразу за дверью с лаконичной табличкой «Второй секретарь райкома ВЛКСМ». В её приёмной, в отличие от серовского предбанника, никакой чинной тишины и в помине не было. За столами тут сидели не строгие машинистки в импортных трикотажах, а комсомольский актив — девчонки-инструкторы из орготдела и студентки-общественницы. Те самые люди, которые были готовы в любую секунду сорваться с места, схватить связку плакатов, стопку брошюр Ленинского зачёта или бланки соцобязательств и улететь по срочным поручениям Светланы Андреевны на другой конец района. Вокруг витал запах свежего клея, фиолетовой копирки, дешёвых духов «Может быть» и какого-то юношеского азарта. На подоконнике под пышным фикусом тихонько мурлыкал транзисторный приёмник «Сокол», передавая последние новости.

— Привет, девчат, — тихо поздоровался я, поправляя ремень сумки. Я молча показал глазами на дверь кабинета второго секретаря, без слов спрашивая: «У себя?»

Одна из девушек — кажется, её звали Людой, я её как-то видел пару раз с Никоновой — оторвалась от перебирания комсомольских ведомостей. Она понимающе улыбнулась, чуть качнула головой и приложила палец к губам, призывая к тишине. Из-за двери как раз доносился строгий голос Светланы Андреевны — кого-то она, по всей видимости, именно сейчас отчитывала. Люда выразительно указала мне на свободный стул у стены, беззвучно одними губами артикулируя: «Обожди несколько минут, скоро освободится». Я послушно сел, вытянул ноги и стал ждать, пока за дверью закончится препарирование какого-то нерадивого комсомольца, мысленно прокручивая в голове всё то, что только что выдал мне Серов. Рядом со мной на стуле высилась распечатанная коробка с новенькими, ещё пахнущими металлом и эмалью юбилейными значками, которые девчонки, судя по всему, фасовали по бумажным пакетам для школьных первичек.

Голос Светланы Андреевны за дверью что-то громко отчеканил, после чего послышался глухой звук задвигаемого стула. Дверь распахнулась, и из кабинета пулей вылетел пунцовый от стыда рыжий парень лет двадцати пяти, на ходу судорожно запихивая бумаги в расстёгнутый портфель. Никонова вышла вслед за ним на порог, сурово поджав губы. Она проводила бедолагу ледяным взглядом, но, заметив меня на стуле, мгновенно переменилась в лице. Её номенклатурная маска едва заметно дрогнула, выдавая затаённое любопытство.

— А, Гаранин… Заходи, — сделала она приглашающий жест рукой и посторонилась, пропуская меня.

Я поднялся, поправил школьный пиджак, накинул ремень сумки на плечо и перешагнул порог её просторного кабинета. Едва тяжёлая дверь закрылась за мной, отрезав нас от приёмной, Никонова повернула ключ в замке. Мы остались один на один.

Она не стала возвращаться на своё рабочее место, а прислонилась спиной к закрытой двери, скрестив руки на груди.

— Ну, давай Алексей, рассказывай не томи уже, — тихо сказала Светлана Андреевна, прищурив глаза. — Серов на тебя не сильно давил? Он согласился, что речь перед работниками ЗИЛа будешь произносить именно ты или ещё думает?

Я мысленно усмехнулся, оценив всю прелесть аппаратных войн этого времени, и мгновенно разложил ситуацию по полочкам. Её сейчас волновало только одно — на носу перевыборы и распределение тёплых номенклатурных местечек. Никонова, опытная карьеристка, так сказать аппаратная волчица, и по всей видимости, метила она на место первого секретаря. В итоге общая картина сложилась предельно чётко.

Выступление на подшефном заводе-гиганте «ЗИЛ» перед многотысячным коллективом рабочих — это вам не какая-то школьная линейка. Это был её личный, тщательно выпестованный замысел. Если бы первый секретарь Серов решил подвинуть её креатуру, то бишь меня, в пользу своего человечка, позиции Светланы Андреевны в райкоме не сильно, но пошатнулись бы. А вот при моём утверждении она получала одни только козыри, хотя мне ещё предстояло как следует выступить перед рабочими и не ударить в грязь лицом.

Прекрасно зная, что я за словом в карман не полезу, Светлана Андреевна сделала ставку именно на меня. Ей за это пойдёт жирный плюс в партийную, как говорили в моё время, карму и весомая галочка от горкома, а мне, как подающему надежды комсомольскому лидеру, видимо, перепадут свои определённого вида плюшки.

— Можете не переживать, Светлана Андреевна, всё прошло как по маслу, — спокойно произнёс я, делая шаг к столу заседаний и бросив сумку на первый попавшийся стул. — Серов полностью утвердил мою кандидатуру. Речь толкать буду я. Улыбнувшись одними губами, я принялся шарить взглядом по кабинету в поисках чистой бумаги.