Светлана Андреевна шагала чуть впереди и, не сбавляя хода, не оборачиваясь, заговорила со мной вполголоса — так, чтобы слышал только я:
— Времени в обрез, Гаранин. Слушай внимательно. На носу у нас Новый год, дел, не поверишь, по горло, а тут в середине декабря комсомольский съезд образовался на нашу голову. Но так в горкоме решили, и не нам им перечить. В общем, будет большой городской слёт комсомольцев и лучших производственников на ЗИЛе. Первому секретарю позарез нужен докладчик от учащейся молодёжи. Понимаешь? Не какой-нибудь чтец по бумажке, а чтоб зал загорелся, чтоб слово било точно в цель, сообразил? Чтоб потом перед горкомом краснеть не пришлось. Я твою кандидатуру выдвинула. Сказала, что есть у меня на примете парень боевой, инициативный, с комсомольским огоньком в глазах. Так что теперь ты, получается, под моим крылом, и если провалишь выступление — нам обоим будет несдобровать.
Она резко остановилась у массивной двустворчатой двери, обтянутой чёрной искусственной кожей, на которой поблёскивала латунная табличка «Первый секретарь РК ВЛКСМ». Светлана повернулась ко мне и заглянула прямо в глаза.
— Задача простая: сейчас зайдёшь, первый посмотрит на тебя, поспрашивает. Держись уверенно, не сутулься, демонстрируй комсомольский задор, — она хлопнула меня по плечу подбадривая. — Если утвердит тебя на доклад — для школы это жирный плюсик, и для меня — галочка в горкоме, ну а тебе лично, Алексей, такие перспективы откроются, о каких ты и мечтать даже не смел. Ну что, готов?
Я кивнул.
— Ну тогда не мешкай, заходи.
Я молча сглотнул, на ходу напуская на себя вид целеустремлённого активиста. Что ж, толкнуть речь со сцены для человека с моим послезнанием — задача плёвая. Главное — не переборщить с лозунгами, — ухмыльнулся я и толкнул дверь.
— Я в тебя верю, — прошептала она мне в спину.
В кабинете сразу пахнуло устоявшимся номенклатурным духом: дорогим табаком, полированным дубом и свежей типографской краской от газет. За широким двухтумбовым столом, заставленным телефонами-вертушками и заваленным пухлыми папками, сидел плотный, коротко стриженный мужчина в безупречном сером костюме при галстуке. На краю его стола, рядом с массивной чернильницей, высилась аккуратная табличка из оргстекла: «Серов В. И.».
Он поднял на меня внимательный, оценивающий взгляд и властным жестом указал на свободный стул:
— Проходи, Гаранин. Садись. Светлана Андреевна тут о тебе такие дифирамбы пела… Так что я решил познакомиться с тобой поближе.
Я вежливо поздоровался, прошёл в просторный кабинет по тёмно-бордовому ковру, который приглушал шаги, отчего в помещении стояла какая-то особенная тишина, и присел на край указанного стула. Папку с протоколами аккуратно опустил на колени. Спину держал прямо — как и велела Никонова, — но всё равно чувствовал себя так, будто на меня нацелили дуло пистолета. Неуютно, в общем.
Серов откинулся на высокую спинку кресла, взял со стола ручку с латунным ободком и принялся крутить её в пальцах, не сводя с меня цепкого взгляда. Повисла тягучая пауза, будто он мысленно изучал меня. Казалось, прямо сейчас первый секретарь решает: стоит ли вообще тратить на меня своё время.
— Значит, вот какой ты, Алексей Гаранин, — неторопливо произнёс он. Голос у него оказался густым, с лёгкой хрипотцой, будто от долгого крика или от крепких папирос. — Светлана Андреевна утверждает, что ты у нас парень смышлёный. Но одно дело перед школьниками выступать в актовом зале, а другое — комсомольское собрание на ЗИЛе. Там в зале будет полторы тысячи человек: обычные суровые работяги, мастера цехов, ветераны труда. У них на комсомольские лозунги иммунитет выработан — с первого же слова начнут переглядываться, а к третьей фразе кто-нибудь на задних рядах уже захрапит. Если начнёшь бубнить про «неуклонный рост» и «выполнение встречных планов», тебя просто слушать никто не будет.
Он положил ручку на стол, подался вперёд и скрестил пальцы.
— Скажи мне только честно, Алексей. О чём ты собираешься говорить с этой публикой? С чем ты выйдешь к рабочему классу, чтобы они увидели в тебе, школьнике, не маменькиного сынка, а достойную смену? Ну-ка, удиви меня. Попробуй.
Времени на раздумья не было вообще. Я-то наивно думал, что начнут задавать дежурные вопросы про то, чем мы там у себя в школе занимаемся, да отчёты посмотрят. А тут на тебе — получи, фашист, гранату. Ну и подставила меня Никонова с этим собранием на заводе! Вот кто её за язык тянул? Не могла кого-то другого присоветовать? Или выслужиться решила перед шефом за мой счёт? Ладно, с ней я разберусь позже, и разговор у нас, чувствую, будет очень серьёзным. Впрочем, даже если после провала на моей комсомольской карьере поставят жирный крест — не беда. Я-то прекрасно знаю, что пройдет всего каких-то двадцать лет, и все эти пламенные комсомольские и партийные лидеры подадутся кто куда: одни в большую политику, другие — в бизнес.
Однако, несмотря на мой внутренний скепсис, шестерёнки в голове уже закрутились с бешеной скоростью. Я отлично понимал, как работает ораторское искусство и что советские люди устали от одинаковых штампов. План доклада сформировался в голове практически мгновенно. Тут нужен был тонкий баланс: с одной стороны — не скатиться в откровенную антисоветчину и выдать положенные идеологические маркеры, а с другой — зацепить каждого присутствующего в зале за живое. Так сказать, сыграть на контрастах.
— Так, — Серов коротко кивнул, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнул неподдельный интерес. — А дальше?
— А дальше — самое главное, — я чуть понизил голос, добавляя доверительности, будто делился не планом речи, а чем-то личным. — Я уйду от официального тона. Спрошу прямо со сцены: «Товарищи, а задумывались ли вы, почему именно ЗИЛ называют сердцем советского автомобилестроения?» И сам отвечу: «Не из-за станков и не из-за тысяч сошедших с конвейера грузовиков. А из-за людей».
Я сделал короткую паузу, чтобы мои слова успели осесть у него в голове, и продолжил:
— Я хочу вплести в речь живые примеры. Упомяну пару конкретных зиловских династий — например, слесарей или прессовщиков, у которых сыновья сейчас учатся в школах нашего района и собираются после выпуска пойти по стопам родителей. Покажу, что комсомол — это не просто строчка в протоколе, а живая преемственность между школьной партой и заводским станком. В заключение — короткий призыв к соцсоревнованию, благодарность рабочему классу от лица всей учащейся молодёжи района. Без бумажки, глядя прямо в зал.
Я замолчал, старательно удерживая на лице маску идейного комсомольца, хотя внутри меня, если честно, всё натянулось как струна. Первый секретарь несколько секунд сидел неподвижно, будто переваривая всё то, что мною было сказано. Затем медленно перевёл взгляд на календарь, сиротливо стоявший на столе, словно хотел найти в нём какой-то ответ. И вдруг на его лице впервые за весь разговор промелькнула едва заметная ухмылка — такая, что мне стало даже как-то легче дышать.
— Ну что, орёл, — наконец прервал молчание Серов с видом старшего товарища, какой умеют делать только люди, много лет просидевшие в кабинетах и знающие, якобы, цену не только словам, но и делу. Он неторопливо отодвинул массивную стопку серых папок чуть в сторону, освобождая место для локтей, и подался вперёд. — Как-то гладко ты излагаешь, Алексей, понимаешь. Прям словно по-писаному, хоть и без бумажки. Далеко пойдёшь… если вовремя не остановят, — в этих его словах прозвучала не угроза, а скорее ирония, которую в райкоме расценивали как остроумие.
«Вот ведь какой скользкий товарищ», — подумал я. Вместо того чтобы испуганно заерзать на стуле, я спокойно откинулся на спинку, давая Серову понять, что его аппаратный юмор на меня не действует. Он нахмурился, сделал паузу — которая, по его соображениям, должна была работать на авторитет, давая собеседнику прочувствовать вес момента. Но, видя, что его отработанные годами уловки на обычном школьнике почему-то не работают, успокоился и откинулся обратно на спинку стула. Настроение Серова будто щёлкнуло невидимым тумблером, и он снова заулыбался:
