— Слушай меня, глупышка, — тихо произнёс я, поглаживая её по спине. Прямо через тонкую ткань халатика я чувствовал, как она мелко вздрагивает. — Хватит нести околесицу. Ни на какую фабрику ты после выпускного не пойдёшь. Подашь документы в институт, как положено, и будешь там учиться. А я обязательно что-нибудь придумаю. Деньги, Тань — мы это решим. Есть у меня кое-какие мысли, так что голодать точно не будешь. Обещаю.

Она подняла голову. По щеке сползла чёрная дорожка размазанной туши, а зелёные глаза смотрели недоверчиво и испуганно.

— Правда? — дрогнувшим голосом спросила Танька. — Лёш, честное слово?

— Честное слово. Вот увидишь, — уверенно отозвался я и осторожно стёр пальцем тёмную каплю с её подбородка.

Она замолчала. За стеклом медленно кружились снежинки, оседая тонким слоем на подоконнике, будто пытаясь навсегда замести следы сегодняшнего дня.

Достав из кармана носовой платок, я аккуратно принялся стирать тушь с её щеки и чувствовал, как даже на меня давит сплошная безысходность и неопределённость этого времени. В моём родном двадцать первом веке такая девчонка, как она, с её умом и горящими глазами, могла бы выбирать любой вуз, любую дорогу — всё было открыто. Здесь же её горизонт упирался в рёв заводского гудка, синий рабочий халат и заочное обучение в лучшем случае, когда после восьми часов у станка от усталости уже нет сил ни конспекты писать, ни о чём-то мечтать.

— Слушай, Тань, — я пересел поудобнее на край кровати, развернувшись к ней лицом. — Сорок целковых стипендии — это, правда, слёзы. Я вот что подумал… Раз уж ты грезишь институтом, ты поступишь, и у тебя всё получится. Я в тебя верю. А насчёт денег есть у меня одна умная мысля.

— Расскажешь? — она шмыгнула носом, машинально заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

— Репетиторство, Танечка, — обронил я, а мой прагматичный разум мгновенно набросал простенькую, но стопроцентно рабочую комбинацию. — Понимаешь, о чём я? Родители двоечников и оболтусов, особенно из партийных или зажиточных семей, душу готовы продать, лишь бы их чада выпускные экзамены не завалили и в аттестате троек не нахватали. А уж за поступление в приличный вуз они любые деньги отвалят.

— Да кто же ко мне пойдёт? — растерянно захлопала ресницами она. — Я же сама ещё школьница…

— Пойдут, ещё как пойдут, — цинично ухмыльнулся я и аккуратно приподнял её подбородок, чтобы она не прятала взгляд. — Забыла, кто у нас в школе комсомольский вожак? К Игорьку то и дело бегали мамаши с папашами, плакались, прося повлиять по комсомольской линии на их нерадивых отпрысков и подтянуть по предметам. Так вот, организуем шефство. Буду всех этих лодырей и отстающих целенаправленно отправлять к тебе заниматься. Скажу им, что райком и комитет комсомола рекомендуют тебя как лучшего молодого педагога-энтузиаста. И дело в шляпе.

Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью:

— Ой, Лёш… А за это не привлекут? — Танька испуганно округлила глаза, прикрыв рот ладонью. — Меня же первый стукач сдаст! Или участковый прихватит за нетрудовые доходы. Насчёт частных уроков ведь строго всё, сам знаешь…

— Какой участковый, Тань? — рассмеялся я, погладив её по раскрасневшейся щеке. — Это у нас будет называться товарищеской помощью отстающим. Просто благодарные родители в знак признательности станут подкидывать тебе… ну, скажем, дефицитные продукты или небольшую материальную помощь «на тетради и канцелярию». Рубль, а то и три за академический час. Несколько таких лоботрясов в неделю — и ты всегда будешь при деньгах, и практиковаться в профессии начнёшь до первого курса. Ну, как тебе расклад?

— Лёш… Мне надо подумать, — едва слышно прошептала она, вставая с кровати и судорожно запахивая на груди тонкий халатик.

— Вот и отлично, — улыбнулся я, заправляя края рубашки в брюки и туго затягивая кожаный ремень. — Ты пока думай. А мне пора.

Стрелки настенных ходиков неумолимо подползали к шести вечера, отсчитывая последние минуты.

— До завтра, Тань. Мама твоя скоро с завода вернётся, ни к чему её смущать. Увидимся в школе, — сказал я, притягивая девчонку к себе. На секунду я зарылся лицом в её светлые волосы, пахнущие земляничным мылом, а затем бережно взял прохладную ладонь и прижался губами к тонким линиям судьбы на её запястье.

Она ничего не ответила, только мелко-мелко закивала в полумраке прихожей, так и не подняв глаз.

Я вышел из подъезда и глубоко вдохнул — холодный ноябрьский ветер моментально выветрил из головы остатки лирики. На улице уже окончательно стемнело. С неба густо сыпал снег, оседая на асфальте рыхлыми пятнами, а редкие жёлтые фонари отбрасывали длинные ломаные тени на облупившиеся стены кирпичных пятиэтажек. Я поднял воротник куртки, перехватил поудобнее лямку сумки и зашагал к виднеющейся на перекрёстке остановке трамвая.

Ждать трамвая пришлось около четверти часа. За это время мои ноги в насквозь промёрзших ботинках превратились в две ледышки. Я уныло топтался на заснеженной остановке, зябко пряча руки в глубокие карманы куртки. Рядом на скамейке, нахохлившись от холода, сидел какой‑то мужик в поношенной кроличьей шапке с опущенными ушами, куривший вонючую «Приму» без фильтра. Сизый дым ветром сносило прямо мне в лицо, и я уже собирался плюнуть на всё и отправиться до дома пешком, как сквозь метель показался красно‑жёлтый силуэт.

Старенькая «Татра» с натужным железным скрежетом подкатила к остановке. Я дождался, пока со свистом распахнутся гармошечные двери, и поднялся по обледенелым ступенькам в салон. Внутри было холодно, но хотя бы не дул колючий ветер. Опустив руку в карман брюк, я нащупал три копейки, бросил монетку в прорезь аппарата и крутанул тугую рифлёную ручку, оторвав серый билетик. Пару остановок до дома я проехал словно на автопилоте, мечтая лишь о тепле.

Едва зайдя в квартиру, я скинул мокрые ботинки и куртку и сразу же нырнул в ванную отогреваться под струёй горячей воды. После того как я мёрз, стоя на остановке, это было ни с чем не сравнимым удовольствием. Я вышел из ванной обновлённым человеком, и жизнь, казалось, наладилась. Теперь можно было спокойно идти спать, отложив все проблемы на завтра.

На следующий день сразу после урока химии Анна Сергеевна остановила меня у самого выхода из класса.

— Алексей, задержись на пару минут, — негромко произнесла она, выразительно бросив взгляд на меня поверх очков в роговой оправе и кивнула на свой стол.

Я мысленно ухмыльнулся, прекрасно понимая, о чём сейчас пойдёт наш разговор, и вальяжно перекинул лямку сумки через плечо. Ну да, вот она, проза советского дефицита семидесятых: обычный заграничный капрон тут ценился на вес золота — за него и правда могли отдать что угодно.

— В общем, Лёша, — Анна Сергеевна наконец перестала разговаривать со мной как с провинившимся и посмотрела почти умоляюще. — Мои подруги как увидели эти колготки, так прямо с ума посходили. Теперь при встрече только о них и говорят. Девчонки меня уже вконец заездили, вот я сдуру и пообещала у тебя спросить. Нам бы ещё две пары таких же, а? Очень прошу. Ты ведь понимаешь, комсоргу никак нельзя по химии хвосты иметь, хотя у тебя и так твёрдая четвёрка намечается, а можно и улучшить оценку, — загадочно посмотрела она на меня, а потом продолжила: — Ну что, Лёш, поможешь старшему товарищу?

Я чуть не прыснул от смеха, но сдержался. Ситуация выходила просто комичная: пара пар колготок, которые в моём двадцать первом веке стоили копейки и лежали в каждом магазине, тут открывали мне прямой путь к спокойной жизни на уроках химии и хорошей оценке в аттестате. Да и вообще, теперь у меня будет ещё один человек, который за меня заступится.

— Ну что вы, Анна Сергеевна, разве я могу отказать любимому учителю? — сказал я чуть тише и шагнул ближе к столу. — Раз надо — достану. К концу недели попробую всё организовать.

— Ой, Лёшенька, спасибо, очень выручишь! — она вдруг так радостно улыбнулась, будто я ей путёвку в Сочи пообещал. — За мной не заржавеет, ты знаешь. Я уж тебя как-нибудь отблагодарю… Завтра кое-что принесу, ладно? А сейчас иди, нехорошо опаздывать на урок.