Танька, виновато кусая губы, нервно перебирала край ситцевого халатика. В воздухе всё ещё витал густой аромат грузинского чая и едва уловимый, дразнящий запах земляничного мыла. Впрочем, споткнувшись о советское целомудрие, я быстро придумал обходной маневр. Раз уж полноценный марафон отменялся, нужно было переходить к плану «Б», аккуратно расширяя границы её сексуального кругозора. Куда мне деваться? Не уходить же от этой феи несолоно хлебавши.

В общем, пришлось включить всё своё обаяние и аккуратно ввести её в курс дела насчёт так называемой французской любви. Дело понятное: половину рассказа я на ходу присочинил и приукрасил. Это в моём родном двадцать первом веке подобные ласки были делом обыденным, и ни одна девчонка не устраивала сцен с обмороками. А тут передо мной сидела абсолютно неопытная советская барышня, выросшая на строгих идеалах целомудрия.

Само собой, действовать напролом и требовать всего сразу было нельзя — я бы только напугал её и испортил всю малину. Пришлось оборачивать деликатный процесс в красивую, почти романтическую обёртку, преподнося это как высшую степень доверия между мужчиной и женщиной. А куда деваться? Грубый нахрап здесь только навредил бы.

Поначалу Танька стеснялась, а потом, похоже, вошла во вкус. Хотя нет, выражение «вошла во вкус» тут не подходит. Она словно дитя внимательно разглядывала мой прибор, примериваясь. Я подозревал, что так близко она ещё никогда не видела то, что обычно входило в неё во время наших забав. А тут — чистый музей естественной истории. Ей оставалось совсем чуть-чуть, чтобы переступить через остатки своей скромности, и когда мы переместились на жалобно скрипнувшую кровать, она разошлась не на шутку. Тем более всё это оказалось для неё чем-то действительно новым в наших отношениях. Да и ханжой Коровкина явно не была — девчонка всегда с пониманием относилась к нашим «невинным» шалостям.

Когда всё закончилось, Танька, накинув халатик, убежала в ванную приводить себя в порядок, а я остался лежать на смятой постели с приспущенными штанами. Закинув руки за голову, я лениво глядел в потолок. Гормональная буря в подростковом теле наконец-то утихла, уступив место привычному холодному разуму.

«Да уж, — цинично хмыкнул я про себя. — Как всё-таки неожиданно. Оказывается, советские девчонки из семидесятых обучаются прогрессивным техникам любви гораздо быстрее, чем можно было бы подумать. Тут главное что? Всё верно. Найти правильный подход».

В коридоре хлопнула дверь ванной, и она неслышно скользнула в комнату. Щёки её всё ещё горели, а глаза стыдливо блестели счастливыми огоньками. Сама же она при этом упрямо буравила взглядом пол. Танька тихонько присела на край кровати, одёрнув полы халата.

— Лёш… — едва слышно позвала она, положив прохладную ладонь мне на живот.

— А в десантных войсках… там ведь очень опасно, да? Говорят, на прыжках насмерть разбиться можно?

Я внутренне улыбнулся. Девчонка всерьёз поверила в мою шутку про армию и уже мысленно собиралась писать мне письма на призывной пункт. Что ж, пускай она видит во мне героя-романтика — для меня это только в плюс.

— Нормально там, Танюх, как и везде, — я ободряюще подмигнул ей и поднялся, натягивая школьные брюки.

— Лёш, а может, ну её, эту армию? — тихо прошептала Татьяна, вцепившись в моё плечо, словно боясь, что, стоит ей только отпустить, и я тут же растворюсь.

— Ну чего тебе там делать? Лучше в институт поступай… Я бы и сама всё бросила и побежала подавать документы хоть завтра, да только мама твердит изо дня в день: «Иди в ПТУ при ткацкой фабрике — там и стипендия хорошая, и за практику неплохо платят. Одета-обута будешь, а через год на машинке строчить научишься». А мне так тошно от одной этой мысли! Каждый день — строчка за строчкой, строчка за строчкой… Как представлю себе всю эту картину — будто моя жизнь сквозь эту строчку утекает, аж жутко становится.

Девушка на секунду зажмурилась, словно пытаясь прогнать это наваждение: где она в синем рабочем халате стоит в грохочущем цеху под монотонный гул швейных машин, который намертво отбивает стремление двигаться вперёд.

— Я давно мечтаю поступить в институт, Лёш, — Татьяна тяжело вздохнула и обняла себя за плечи. — Учителем русского языка и литературы хочу быть. Читать, объяснять детям, чтобы глаза у ребят загорались, когда про Пушкина или Толстого им рассказываешь… А не сидеть от звонка до звонка на этой чертовой фабрике, ежедневно отмеряя метры сшитого полотна не моё это. Понимаешь?

Молча глядя на неё, я медленно застёгивал пуговицы рубашки. Спасать всех абитуриентов Советского Союза в мои долгосрочные планы точно не входило. Но Татьяна сейчас была для меня уже не просто очередной девчонкой для постельных забав. И бросить её одну барахтаться в этой безнадёге было бы как-то совсем уж по-свински.

Чёрт возьми, откуда только взялась эта не присущая мне жалость? Но когда она вот так сидит рядом — ласковая, тёплая, пахнущая земляничным мылом, — во мне просыпалось какое-то совершенно дурацкое, собственническое желание спрятать её под своё крыло. Прикрыть собой от завода, от советов вечно уставшей матери, от всей этой серой советской действительности.

Нужно было дать ей хотя бы надежду и переключить её мысли на что-то конкретное, осязаемое.

Я потянулся вперёд, накрыл её тонкие пальцы своей ладонью и мягко, но уверенно сжал их.

— Понимаю, Тань. Прекрасно тебя понимаю, — произнёс я ровным, уверенным тоном. — А теперь послушай меня внимательно и выкинь из головы эту дурь насчёт фабрики. Ни на какую ткацкую ты не пойдёшь. А теперь слушай сюда и забудь про эту фабрику. Раз и навсегда. Обойдутся они там без тебя.

Танька удивлённо хлопнула ресницами. Огромные зелёные глаза стали совсем круглыми. Она смотрела на меня так, будто я только что пообещал ей звезду с кремлёвской башни достать.

— Но как же… Лёш? — пролепетала она, шмыгнув носом. — Мама ведь… И денег таких у нас нет.

— С твоей матерью я сам потолкую, если потребуется, — отрезал я. — Анна Петровна зла тебе точно не желает, просто она другой жизни, кроме своего станка, не видела, вот и страхуется по привычке. А насчёт денег — что-нибудь придумаем. Безвыходных ситуаций, Тань, не бывает, а ты девица работящая, к труду привычная. Так что смело подавай документы и ни о чём не думай. С твоей головой любой конкурс на раз-два пройдёшь, я в этом даже не сомневаюсь.

— Ну конечно, подавай документы и ни о чём не думай… Тебе просто говорить, — Танька тяжело вздохнула, подпёрла подбородок кулаком и уставилась в облупившуюся штукатурку стены. Там, под мутным выпуклым стеклом в дешёвой рамке, желтела типографская репродукция васнецовских «Богатырей». — Конкурс — это полбеды. Ты, Лёш, стипендию вузовскую видел? Смех, да и только! На неё даже нормально в столовой не поешь — разве что один гарнир возьмёшь. Студенты знаешь как живут? Если родители кому-то из села осенью мешок картошки да банку солений не пришлют — хоть зубы на полку клади.

А моя мама… — голос её дрогнул и сорвался. Она сглотнула и продолжила тише: — Я же вижу, как она крутится. Ей и так несладко. Она одна всё наше хозяйство на себе тянет: то с этой проклятой абонентской книжкой в тесной кассе ЖЭКа стоять, чтобы свет оплатить, то зимнее пальто мне достанет, потом ещё неделю бегает к портнихе ушивать. Копит-копит, а я те же туфли сношу за сезон… Пять лет моей учёбы она просто не потянет. Не потому что не хочет. Просто надорвётся. А я висеть у неё на шее все эти годы, пока диплом выдадут, не желаю. Вот честно, Лёш, пойду я лучше после школы сразу работать, помогу ей хоть чем-то. Может, хоть на телевизор чёрно-белый накопим…

Я молча смотрел на неё, чувствуя, как внутри ворочается несвойственная мне, прагматику до мозга костей, глухая жалость. Танька ведь действительно заслуживала другой судьбы, а не этого бесконечного выживания между очередями за синей птицей и штопкой капроновых чулок на электрической лампочке. Я потянулся вперёд, обнял её за плечи и крепко прижал к себе. Она уткнулась носом мне в шею, шумно и прерывисто выдохнув. От её волос пахло земляничным мылом за четырнадцать копеек, но сейчас этот запах казался мне роднее любых французских духов Светланы Андреевны.