— Ну вот и ладушки, — совсем по‑простому ответил гэбэшник, чуть смягчив голос. Он поднялся из‑за стола, одёрнул пиджак и махнул рукой на дверь:

— Идём, я тебя провожу, а то ещё заблудишься в наших коридорах. Потом твоя мать с меня же голову снимет.

Дойдя до проходной, я вдруг вспомнил, что моя сумка осталась на заднем сиденье «Волги», о чём тут же и сообщил Семёну Ивановичу. Тот коротко распорядился, и уже через пару минут она была у меня в руках. Мы попрощались, обменявшись крепким рукопожатием, и я направился в сторону ближайшего метро.

Шагая по мокрому асфальту, я вертел в голове только одну очень нехорошую мысль: как теперь оправдываться перед родителями? Ведь в любом случае им уже всё доложили. Надо было срочно придумывать какую-то легенду, чтобы они успокоились. Впрочем, что тут придумывать? Расскажу им правду, хоть и не всю. Ведь правду говорить гораздо легче, чем врать!

В вагоне было шумно и тесно, но я этого почти не замечал, лениво разглядывая собственное отражение в тёмном стекле на перегонах. Мозг на автомате прокручивал только что пережитое.

Выйдя со станции, я прибавил шагу. Под ногами хлюпали мелкие лужи, хмурое небо наливалось вечерней синевой. Я уже подходил к дому, как вдруг прямо у своего подъезда неожиданно обнаружил Ленку Лосеву. Она зябко куталась в лёгкое пальтишко, переминаясь с ноги на ногу, и явно караулила именно меня. Едва завидев мою фигуру, она рванулась навстречу. В её огромных глазах читался такой ураган эмоций, что Ленка даже забыла про свою маску снежной королевы.

— Отпустили? — на ходу спросила она, преданно заглядывая мне в глаза.

— А то, — цинично ухмыльнулся я, поправляя на плече сумку. — Таких правильных комсомольцев, как я, за решётку не сажают! Так, чайку попили да поговорили кое о чём. Но тебе, Леночка, о чём мы говорили — этого я сказать не могу, сама понимаешь: государственная тайна. — Я многозначительно поднял палец вверх. — Подписку дал о неразглашении, — ничуть не поколебавшись, соврал я. — Так что спокойно выдыхай, Ленок. Всё в порядке.

Ленка скривила недовольное личико, но не отступилась.

— А я, как увидела, что тебя ведут куда‑то два мужика в костюмах, сразу оделась и побежала к тебе домой — сообщить твоим. А у тебя дома только бабушка… В общем, я ей говорить не стала: вдруг с ней что случится, а потом скажут, что это я виновата, — она шаркнула ножкой и застенчиво посмотрела на меня. — Ты, Лёшка, не подумай ничего такого… Это я просто испугалась за тебя. Не каждый день вот так приезжают к школе чёрные «Волги» и увозят обычных школьников, — она шмыгнула замёрзшим носом.

— Да ладно тебе, — поняв, что сейчас ситуация выглядит немного нелепо, я подошёл к ней и положил руку девчонке на плечо. — Я всё понимаю. Я бы, наверно, тоже так поступил. Ты не подумай чего — я, честное слово, не в обиде. Да и, по всей видимости, кроме тебя нашлись товарищи, которые уже сообщили моим домашним. Так что ничего такого в этом нет.

Я чуть помолчал, подбирая слова, чтобы звучать не как взрослый, читающий нотацию, а как парень, который просто раскладывает всё по полочкам:

— Даже директор школы должен был это сделать — это его прямая обязанность: ставить родителей в известность. А то выходит, какие‑то люди забирают его подопечного, а он не сообщил родителям. Непорядок. Ему же самому прилетит по шапке из РОНО — это как минимум ЧП.

— Да ну тебя! — она сбросила мою руку со своего плеча. — Я тут переживаю за тебя, стою, мёрзну, жду, а ты как ни в чём не бывало: «Не переживай, Леночка, всё нормально!» А сам ничего даже не желаешь рассказывать! Дурак ты, Гаранин! — она легонько постучала пальчиком по моему лбу, развернулась на сто восемьдесят градусов и неспешно скрылась в тёмном подъезде.

Сначала я хотел было её остановить, но потом решил, что не стоит. Да и держать её на холоде ещё хоть минуту мне совсем не хотелось — я видел, как она замёрзла. А что‑то доказывать, расставляя в нашем разговоре все точки над i, не было никакого смысла.

Идти домой мне почему‑то совершенно не хотелось. Нет, даже не так: домой хотелось — я и сам, если честно, слегка промёрз. Да ещё после сегодняшних потрясений мне откровенно хотелось есть… Хотя «есть» — неправильное слово. Хотелось жрать.

Но стоило только представить, что меня ждёт дома… Опять начнутся эти расспросы, мамины слёзы… Я только что едва отбился, а дома родители на нервах. Ой, нехорошо всё это. Я своими приключениями точно их в могилу сведу раньше времени… Тьфу‑тьфу‑тьфу. Постучал я костяшками пальцев себя по лбу. Ну и мысли в голову лезут.

Впрочем, стоять и дальше рефлексировать у подъезда тоже было занятие так себе. И я, тяжело вздохнув, направился домой — словно на эшафот.

Щёлкнул замок, и я, бросив ключи в карман, шагнул в прихожую. Атмосфера дома была наэлектризована до предела. Но, едва завидев, что я вернулся, Ирка с радостным визгом бросилась навстречу:

— Лёшка пришёл! — и крепко обхватила меня за ногу.

Повесив куртку на вешалку, я подхватил мелкую на руки и прошёл в большую комнату. Там, как я и предполагал, меня ждал настоящий допрос. Мама, то и дело вытирая заплаканные глаза скомканным носовым платком, сразу принялась засыпать меня вопросами. Батя же сидел молча. Он бросал в мою сторону взгляды — острые и пронзительные, как молнии, — а в руках держал старый солдатский ремень с тяжёлой латунной пряжкой.

Всё, что меня окружало сейчас, напоминало какой‑то бедлам. Мама со своими слезами, бабуля, сидевшая в углу на стуле и крепко сжавшая губы, батя — злой как собака. Ну и ещё сестрёнка, которая сидела у меня на руках, и ей было абсолютно всё равно, что творится в квартире: она дёргала меня за нос и уши, не обращая ни на кого внимания.

— Так, — остановил я весь этот бардак. — Мам, давайте сядем, хоть поужинаем, и я вам всё расскажу. — Я сделал умоляющие глаза. — Ну правда, ничего такого не случилось. Честное комсомольское! То, что вам нарассказывали — уж не знаю кто: завуч или директор, — это полная чушь и чепуха.

Бабушка встала со стула и пошла греть ужин. А я опустил сестрёнку на пол — потому как она, решив, что мне мои уши больше не нужны, крепко так укусила за одно из них.

С кухни послышался бабушкин голос:

— Полина, помоги мне посуду на стол поставить!

Мама, бросив платок на диван, помчалась помогать. Батя всё так же молчал, но в глазах уже не было той злости — скорее надежда на то, что всё разрешится и ему не придётся браться за ремень.

«Какой наивный, — подумалось мне. — Сейчас я уже на полголовы выше него, да и в плечах пошире. И как он собрался меня наказывать? Театр абсурда какой‑то».

Я, тоже ничего не говоря, пошёл в свою комнату переодеться в домашнее. Да и о чём сейчас было с ним говорить? Мать, скорее всего, накрутила его, и он поддался на эти их женские уловки.

Вообще женщины — мастера таких трюков и способны любого мужика заставить совершать глупости. Недаром же в царские времена из‑за женщин стрелялись на дуэлях, дрались на шпагах и вообще занимались разной ерундой в дворянских родах. Сейчас, конечно, проще: морду могут набить или ещё какую‑нибудь гадость сделать. Ведь влюблённый мужик не башкой думает, а чем‑то другим…

«Почему‑то мои мысли вообще понесло в какую‑то другую сторону», — подумал я, натягивая треники.

— Лёша, я тебе кладу… — послышался из‑за двери голос мамы.

Я влез в футболку и пошёл мыть руки.

Поначалу все молча стучали вилками по тарелкам — никто не хотел начинать этот неприятный разговор. А мне, если не кривить душой, того и надо было: я действительно проголодался как волк.

Впрочем, насытившись бабушкиными котлетами с отварной картошкой я отставил тарелку в сторону и начал:

— В общем, так, дорогие мои родители. То, что вы там себе нафантазировали, не имеет с реальностью ничего общего.

Мама тут же перебила меня, всплеснув руками:

— Что значит «нафантазировали», Алексей? Нам позвонили из школы и сообщили, что тебя арестовали и увезли на чёрной «Волге» двое сотрудников из той организации, которую лучше вслух не называть!