— Ну вот, Полин, а ты ворчала! Смотри, какого сына мы воспитали, он у нас — золото! — раздался его радостный голос. — Отца в беде не бросил!

Из кухни тут же вышла мама, вытирая руки полотенцем. Критически глянув на меня, она недовольно поджала губы.

— А ты, Лёшка, потакаешь пьяницам! — обвинила меня мама, недовольно кивнув головой в сторону кухни. — Он ведь опять сейчас опять нажрётся, а ему завтра утром на смену идти.

Ну а что я мог ей ответить? Ну да, похмелиться надо человеку, но сейчас утро ещё, до смены той ого-го сколько времени. Так что батя спокойно полечится, поспит, а на следующий день будет как огурчик.

Мне ли не знать. У меня был один такой знакомец по институту: он после каждого рабочего дня, проведённого в офисе, покупал себе двухлитровую баклажку пива и дома выпивал её в одно рыло, а на утро, как ни странно, всегда приходил огурцом — чисто выбритый, в отглаженной сорочке. Правда, его через год, насколько я помню, уволили его за пьянку — видимо, не рассчитал мой товарищ силы в борьбе с зелёным змеем. Он тогда, помню, просил меня пристроить его в одну из батиных компаний, но, честно говоря, я тогда не особо хотел просить отца за этого кадра, а после просто забыл.

Но мораль-то в чём? Если не злоупотреблять алкоголем, а мой нынешний батя именно из таких, то и на работе будет всё ровненько.

Впрочем, меня куда-то занесло в воспоминания, и я потерял суть мысли. А мне сейчас хотелось одного, а нет — две вещи: в туалет сходить да горяченького чаю хлебнуть. Я пока стоял в очереди за пивом, неплохо так продрог.

Быстро решив первую из двух насущных проблем, я наконец протиснулся к столу и сел на своё привычное место.

Батя уже извлёк с полки стакан и теперь с трепетом, точно заправский алхимик, наливал себе пенный напиток. Густая белая шапка поднялась над краями, и отец блаженно зажмурился только от одного вида холодного пива.

В этот момент к столу подошла мама. Сначала она молча поставила передо мной кружку с горячим чаем. А затем, со стуком опустив на клеёнку ещё один пустой гранёный стакан прямо перед батей, приказным тоном бросила:

— Мне тоже налей.

У отца от неожиданности едва рука не дрогнула, а я замер с занесённой над оладушком вилкой — и тут до меня дошло: маман-то тоже «болеет»! Вчерашнее праздничное торжество не прошло бесследно и для неё, просто она до последнего держала фасон и не подавала виду.

Вот ведь женщины — удивительные создания. Голова у них устроена совершенно иначе, чем у мужчин, особенно когда речь заходит об алкоголе, порядочности и общественном мнении.

Мужик что? Если ему плохо — он ляжет на диван, включит режим умирающего лебедя, будет картинно стонать на всю квартиру и требовать к себе жалости. Он не станет скрывать своё похмелье: для него это почти легальный выходной.

Женщина — существо принципиально другого замеса. Сколько бы вчера ни выпила, наутро она встанет по будильнику. С головной болью, с тошнотой, но поднимется, накрасит губы, приготовит завтрак, приберёт дом и будет ходить с гордо поднятой головой, демонстрируя абсолютную непоколебимость. Для неё показаться слабой перед собственной семьёй — это крушение авторитета. Хранительница очага не имеет права на слабость. Она будет пилить мужа за перегар, искренне возмущаться его слабохарактерностью, но, когда никто не видит, тихонько разбавит свои страдания тем же самым средством. И сделает это так технично, с таким видом, будто пьёт не обычное пиво из бочки, а элитный нектар.

Мужская логика на этом ломается окончательно: как можно одновременно искренне презирать пьянство в муже и требовать налить себе? Но в этом и есть их великая тайна. Они умудряются сочетать несочетаемое, оставаясь для нас, мужчин, вечной загадкой.

Батя, быстро взяв себя в руки, услужливо наполнил второй стакан. Мама пригубила холодную пену, зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, взгляд её стал заметно мягче.

— Хорошо то как, — выдохнула она, возвращая стакан обратно на стол. — Лёшка, ты чего уставился? Ешь давай бабушкины оладьи и иди с сестрой погуляй хоть часок. А ты, Олег, даже не думай разгоняться. Сказано: ради здоровья — и на этом всё.

На улице стояла та самая мерзкая погодка: вроде холодно, а на градуснике — плюс. Этакая обманчивая оттепель. Мы с сестрой вышли во двор, но радоваться откровенно было нечему: под ногами хлюпала грязная каша из талого снега и воды. Санки брать, само собой, не стали — только бы измучились да полозья об асфальт ободрали.

Иришка, укутанная в серенькое драповое пальто и повязанная крест‑накрест колючим шерстяным платком — его бабушка заботливо накинула ей на плечи, — без особого удовольствия плелась рядом. Ей хотелось зимней сказки, а вокруг была сплошная серая сырость.

— Лёша, можно мне хотя бы на качелях покататься? — заканючила она, дёргая меня за рукав куртки.

— Ладно, пошли, — вздохнул я.

Качели на детской площадке выглядели сиротливо: сиденье покрылось тонкой прозрачной коркой льда. Я хорошенько похлопал по нему рукавицей, сбивая наледь, и усадил мелкую. Покачал её пару минут без особого энтузиазма, поглядывая по сторонам. Железные перекладины противно скрипели на всю округу, а от промёрзшей доски у сестры быстро начал подмерзать зад.

— Всё, хорош, слезай, а то простудишься — мне от мамы влетит, — скомандовал я и помог ей спуститься.

Мы ещё немного походили туда‑сюда, меряя шагами лужи и разглядывая серые сугробы во дворе. Тоска смертная. Иришка попробовала было скатать снежок, но снег вокруг был настолько мокрым, пропитанным водой, что моментально превращался в грязную ледяную жижу прямо в руках. Даже паршивого снеговика из него не слепить — всё сразу разваливалось.

— Ну что, замёрзла? — спросил я, видя, как у неё покраснел нос.

— Угу, — согласно кивнула Ирка.

— Тогда пошли домой. А что ещё делать? — Я взял её за руку, и мы направились к подъезду.

Она не стала спорить лишь шмыгнула носом.

Квартира встретила нас непривычной для выходного дня тишиной — лишь с кухни доносились едва уловимые звуки: zвяканье крышки о кастрюлю, звон тарелок и шуршание пакетов. Похоже, бабушка как раз варила обед.

Сняв куртку и ботинки, я осторожно, на цыпочках, заглянул в комнату. Родители спали, обнявшись, словно голубки. Видимо, пиво, которое я принёс, окончательно сморило их после вчерашнего праздника. Ну и ладно — пусть отдыхают, завтра им как-никак на работу.

Я помог сестрёнке раздеться, аккуратно повесил её пальтишко и отвёл Иришку на кухню — чтобы та не мешала родителям.

— Лёшка, — негромко окликнула меня бабуля, обернувшись от плиты, — обед будет через полчасика, никуда не уходи. Вон, супчик уже почти готов.

Она поорудовала в кастрюле половником, чуть зачерпнула из неё, подула и сняла пробу.

— А то знаю я тебя! Пропадёшь на весь день, а потом будешь желудком маяться, — продолжила она причитать, ласково поглаживая прижавшуюся к ней Иришку по голове.

— Хорошо, бабуль, — согласился я. От запаха бабушкиных блюд у меня и правда сильно заурчало в животе. — Обязательно дождусь обеда. Обещаю!

Я подмигнул Ирке — пристроившейся рядом с бабулей и вцепившейся в её фартук, — и, тихонько развернувшись, отправился в свою комнату.

После обеда я наконец-то смог ускользнуть из дома.

Быстро натянув джинсы, застегнул куртку и проверил карманы. Всё на месте. Сунув во внутренний карман плитку шоколада, я вышел на улицу.

Пока топал до Валькиного дома, огибая лужи на асфальте, перебирал в голове варианты того, что скажу ей, почему целую неделю не появлялся.

Валентина — она что? Она далеко не наивная старшеклассница, которой можно легко навешать лапши на уши. Ей далеко не пятнадцать и даже не двадцать лет. Она — женщина с прошлым, успевшая, по её рассказам, побывать замужем, пережить развод и прекрасно знающая цену мужским обещаниям. С ней этот номер вряд ли пройдёт. Такие женщины, как она, ложь за версту чуют.