— Что рассказывать‑то? — удивлённо спросил я, с глуповатой улыбкой уставившись на него в ответ. — Вы хоть поясните. Могу стихи рассказать: вам, кстати, как — Маяковский нравится? Если нет, знаю ещё наизусть Есенина… Ну, помните, про берёзу. Ну а если что — и спеть могу. Откуда ж я знаю, что вам больше нравится: стихи, проза, а может, ещё что‑то…
Майор издал короткий, сухой смешок, от которого по кабинету повеяло могильным холодом, и громко хлопнул ладонью по столу.
— Вы мне тут, Гаранин, дурака не валяйте, — ледяным тоном перебил он мой монолог, привстав со стула и приблизив своё лицо к моему. Потом, видимо, подумал, что это лишнее, и подался назад. — О Есенине и Маяковском мы ещё поговорим. Уверяю вас, и споёте нам как миленький! — пообещал мне конторский, снова опускаясь на стул. — Алексей, нам всё известно, так что лучше сами всё расскажите, иначе…
— Да не убивал я Кеннеди! — перебил его я, уже на полную включив дурака. Один хрен: если им что‑то надо, они обязательно вытянут это из меня, а так хоть посмеяться напоследок.
На секунду в кабинете повисла тишина.
— Петренко! — громко крикнул он в сторону закрытой двери.
Замок щёлкнул, и на пороге возник детина с пудовыми кулаками. Он был без пиджака — лишь в брюках и рубашке, рукава которой он сейчас подворачивал, недобро бросив взгляд в мою сторону.
«Пипец котёнку», — почему‑то промелькнула в голове эта фразочка, и я даже на секунду зажмурился, представляя, как его огромные кулаки гуляют по моей физиономии.
— Представляешь, Петренко, этот комсомолец заявляет, что Кеннеди убил не он. А у нас в деле прямым текстом написано, что президента США убил московский школьник Алексей Гаранин. Так что же нам с ним делать? Не хочет сознаваться ни в какую, мол, «это не я, и лошадь не моя».
— Ну так давайте Пал Палыч я сейчас с ним полчасика поработаю — и он точно во всём признается. И не только в убийстве. Может, ещё ему чего‑то сунем? У нас там много глухарей — одним больше, одним меньше, — пробубнил Петренко, подходя ко мне сзади и кладя мне свои огромные лапы на плечи.
Я сидел, вжавшись в стул, и старался не дышать. Шутка про Кеннеди, которая ещё минуту назад казалась такой удачной, теперь таковой мне почему‑то совсем не казалась. Эх, не зря же говорят, что нужно держать язык за зубами и молчание — золото.
Дверь кабинета снова распахнулась, и за спиной я услышал до боли знакомый голос.
— Так, парни, заканчивайте эту комедию! — со смехом выдохнул вошедший, проходя к столу и выставляя два стакана чая в металлических подстаканниках — ну, таких же, как в поездах, — на зелёное сукно.
Это был не кто иной, как Семён Иванович — переводчик из «Интуриста», а по совместительству сотрудник госбезопасности.
— Пал Палыч, ну прекращайте этот цирк, право слово. Вам с Андрюхой в театре надо играть, а не в органах служить! Вон какую постановку организовали. Я там за дверью стоял, слушал и чуть от смеха живот не надорвал!
Суровый мужик — а звали его, как оказалось, Пал Палыч, — ещё секунду назад казавшийся мне воплощением сталинских застенков, вдруг преобразился: плечи опустились, черты каменного лица разгладились, и он негромко, басовито рассмеялся, откидываясь на спинку стула.
А двухметровый великан Петренко, едва услышав знакомый голос старшего по званию, тут же убрал с моих плеч свои тяжёлые ручищи и словно сдулся, сделавшись вдруг не таким уж и грозным.
Я же всё сидел, вжавшись в стул, и пытался сообразить: что это, чёрт возьми, было? Спектакль? Розыгрыш? Они что, сейчас меня самым наглым образом развели? В голове гудела злость, и единственное, что я смог из себя выдавить:
— Да какого хрена?
Когда эти два клоуна наконец покинули кабинет, хлопнув дверью, Семён Иванович пододвинул ко мне кружку с чаем, от которой аппетитно пахло лимоном, и сразу перешёл к делу.
— Ты, Алексей, не злись на них сильно, — примирительно улыбнулся он, усаживаясь на свободный стул и чуть сдвигая в сторону папку которую сюда притащил Пал Палыч и забыл забрать.
Он облокотился на стол и продолжил:
— Им тут целый день без дела скучно сидеть, вот они и чудят. Как только пронюхали, что по моему запросу доставили какого‑то школьника, сразу решили попридуриваться. Пал Палыч, кстати, вообще никакой не следователь, а наш водила, простой сержант. Но фактура, сам видишь, — чистый «Бармалей», ух и жути нагнать горазд!
Я, как узнал, что тебя привезли, сразу пошёл в кабинет, но меня прямо по дороге перехватило начальство — пришлось на полчаса задержаться на докладе у генерала.
Комитетчик сделал большой глоток из своей кружки и снова хмыкнул, вспоминая недавний перформанс под дверью.
— Так вот. Представляешь, подхожу я, значит, к кабинету, а у двери стоит младший лейтенант — ну, этот Петренко, — сделал жест рукой Семён Иванович, показывая мне рост того второго мужика, — из дежурки, в общем, — пояснил он. Стоит, значится, он у двери, ухо приложил к створке, слушает ваш спектакль. Он‑то, кстати, меня и попросил подождать немного. За рукав меня схватил и шепчет: «Семён Иванович, погодите, там Пал Палыч вашего клиента уже раскалывает! Представляете? Он уже начал сознаваться в убийстве президента Кеннеди!»
Я поморщился, оценив размах фантазии этих двух придурков, а Семён Иванович, ухмыльнувшись, продолжил:
— Знаешь, Лёшка? Я как представил эту картину… Кеннеди-то ещё лет семь назад, в шестьдесят третьем, застрелили. И тут, выходит, ты — в ту пору сопливый октябрёнок в коротких штанишках — пробираешься в Даллас и лично убираешь самого охраняемого человека в Штатах! Я, честно говоря, от смеха чуть чай на паркет не расплескал. А за дверью в этот момент Пал Палыч как гаркнет: «Петренко, зайди!» Петренко мигом пиджак сбросил, мне на плечо его закинул, а сам давай дверь открывать и на ходу рукава рубахи засучивать, чтоб на тебя ещё больше страха нагнать. Я тут в коридоре чуть не родил от хохота, честное слово!
Отсмеявшись, «комитетчик» мгновенно подобрался, и его лицо приобрело привычное, собранное выражение. Он отодвинул кружку в сторону и продолжил:
— Алексей, есть у меня к тебе дело, а точнее — разговор, который не терпит отлагательств. Да и времени, если честно, у меня в обрез. Он бросил короткий взгляд на наручные часы. Забот навалилось, не поверишь, по самые гланды, закопались выше крыши. Так что давай поговорим о серьёзном.
Семён Иванович вздохнул, сделал ещё глоток чая и заговорил тихим, конфиденциальным тоном:
— Слушай расклад, Алексей. Ситуация вокруг Соколова за последние дни развернулась на сто восемьдесят градусов. Его папаша, как только запахло жареным, уже накатал заявление в обкоме по собственному желанию. Иначе сидеть бы им обоим на сухарях, но… — комитетчик многозначительно поднял палец вверх, а потом, будто опомнившись, тут же опустил руку и оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Нашёлся у них сильный покровитель. Кто‑то с самого верха, из союзного ЦК, прикрыл его задницу.
— Понятное дело, Игоря это не спасёт, — продолжил он. — Из комсомола его турнут со свистом. Из вашей школы его тоже уберут от греха подальше — переведут в какое-нибудь другое заведение на окраине, пусть он там тихо доучивается. Но там, наверху, очень серьёзно попросили весь этот скандал с немцами замять. Международный престиж, сам понимаешь. Нельзя, чтобы по Москве слухи ползли, будто у нас номенклатурные детки перед иностранцами дебоши устраивают. Потребовали спустить всё на тормозах. Понимаешь?
Я кивнул, давая понять, что не дурак всё понимаю.
Комитетчик пододвинулся ближе и заглянул мне прямо в глаза:— Поэтому, Лёха, уговор такой. Про то, что случилось в ресторане «Интуриста» — забудь. Язык за зубами держи и помалкивай, словно вообще ничего не произошло и тебя там рядом не стояло. Официальная версия для школы: Игорь перевёлся по семейным обстоятельствам из-за здоровья отца. Вопросы есть?
— Никак нет, — почему‑то по‑военному произнёс я, хотя в армии и не служил. «Видать, эти стены так действуют на мой юный организм», — подумал я и сквозь зубы улыбнулся.
