Пока Калмыков сосредоточенно копался в потрохах древнего усилителя — то и дело тыкая щупами тестера в потемневшие от времени спайки контактов, — я стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Зоя примостилась на краешке чистого школьного подоконника в коридоре, и мы внимательно наблюдали за происходящим. Из каморки приятно потянуло разогретой канифолью: лаборант уже включил паяльник в розетку.

— Семён Семёнович, — негромко нарушил я тишину, которую прерывало лишь щёлканье переключателя его тестера, — а Виктор Михайлович к вам заходил сегодня?

Калмыков от неожиданности вздрогнул, едва не выронив паяльник, медленно повернул ко мне удивлённое лицо и как-то совсем по-детски заулыбался.

— Заходил, Алексей, заходил… — тихо, словно до сих пор не веря в случившееся, ответил лаборант. — Я как раз ящик с инструментами собирал, думал, вы за мной зайдёте и мы сразу отправимся сюда. Представляешь, Лёш, дверь открывается — и на пороге стоит он. Вошёл, мнётся, портфель к груди прижал. Я, грешным делом, подумал — опять ругаться пришёл, кулаками махать…

Он на секунду замолчал, аккуратно убирая паяльником лишний припой с какой-то детальки.

— А он? — не выдержала Зоя, соскочив с подоконника и подойдя к двери каморки: она прямо сгорала от любопытства.

— А он мне руку протягивает и говорит: «Извини меня, Семён. Бес попутал. Дурак я, анонимку эту идиотскую на тебя накатал, в горком хотел отправить. Прости, если сможешь, больше такого не повторится, обещаю». У меня аж челюсть отвисла, ребята. Мы ведь с ним уже три года в одной школе работаем, и он со мной всегда сквозь зубы разговаривал, как с пустым местом. А тут — извини…

Семён Семёнович благодарно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось искреннее уважение.

— Ну а вы что? — не дала затянуться паузе Зоя: ей явно не терпелось узнать финал.

— Да что я… Сказал, что зла не держу. Пожали руки. Вот такие дела.

Семён Семёнович покачал головой, возвращаясь к работе.

— Вы, ребята, прямо смогли сделать невозможное. Я-то уж подумывал, мне из школы уходить придётся после той записки, а оно вон как повернулось.

— Ну всё, ладно, не отвлекайте меня! Кажется, я нашёл обрыв. Сейчас припаяем этот контур, и можно будет пробовать давать напряжение.

Семён Семёнович аккуратно коснулся жалом паяльника оголённого провода. Каморку на мгновение окутало сизым дымком канифоли. Лаборант отложил инструмент на кусок асбеста, выждал пару секунд, пока припой схватится, и решительно щёлкнул чёрным тумблером на лицевой панели усилителя.

Древний аппарат гулко, утробно загудел. Зелёный глазок индикаторной лампы на панели плавно налился светом. Калмыков крутанул массивную ручку настройки радиоприёмника — в динамиках зашуршало, зашипело, а затем сквозь треск статики прорезался чистый, хрустальный звук. Ещё один ловкий поворот рукоятки — и по коридорам школы поплыл до боли знакомый, нежный голос Майи Кристалинской: «Опустела без тебя земля-а-а…»

— Ну вот, вроде работает! — довольно потёр руки Семён Семёнович. — Вам бы сюда, ребята, ещё катушечный магнитофон поставить — для полного счастья. Но чего нет в школе, того нет, — развёл руками лаборант. — Правда, Лёш, есть другой вариант, — он пристально посмотрел на меня. — Иногда знакомые приносят подобную технику отремонтировать мне на дом. Могу поспрашивать у народа — если кто продавать надумает, недорого.

— О, это было бы просто отлично, Семён Семёнович, — усмехнулся я. — Только откуда у бедного школьного комсомольца столько денег на подобную аппаратуру? Катушечник сейчас — вещь дефицитная и дорогая.

— Моё дело — предложить, — пожал плечами лаборант, собирая отвёртки обратно в ящик. — А там, глядишь, вдруг деньги найдутся!

— Ха-ха! — рассмеялись мы с Зойкой. — Скажете тоже — прям на дороге валяются, только и ждут, пока Лёха Гаранин их подберёт. Кстати, — пришла мне одна идея в голову. — А может, кто из ваших знакомых даст нам просто попользоваться своей техникой? Мы аккуратненько. Нам всего-то один конкурс провести да новогодний бал. И числа тридцатого декабря мы бы вернули всё в целости и сохранности. Как вам такая идея? — уставился я на лаборанта.

— Ничего не обещаю, Алексей, но обязательно поспрашиваю.

— Вот спасибо вам, Семён Семёнович! — вклинилась в наш разговор Зоя Мартынюк. — Это сразу бы решило кучу наших проблем с музыкальным сопровождением. Просто если, как предложил Алексей, кто-то будет нам подыгрывать вживую, всё это будет выглядеть как школьная самодеятельность. А хотелось бы, чтобы все видели: мы, комсомольцы, ребята серьёзные.

— Ой, Зойка, — перебил я свою замшу, — скажешь тоже. Почему это живая музыка — плохо? Мне кажется, наоборот, тут будет присутствовать некий шарм.

— Чего? — переспросили эти двое одновременно.

— Ну как вам объяснить… — я попробовал найти подходящее слово и на мгновение задумался. — Изюминка. Понимаете, о чём я?

— Ну, не знаю, — скептически пожала плечами Зоя. — На мой взгляд, магнитофон всё-таки гораздо удобнее. Но кто я такая, чтобы спорить со своим начальником? — хлопнула она меня по плечу и рассмеялась.

— Ладно, Зой, в твоих словах, безусловно, есть толика правды. Я в принципе не против. Если Семён Семёнович сможет достать нам на время этот агрегат, то сделаем всё по-твоему.

Мы ещё несколько минут пофантазировали, как бы выглядел конкурс с нормальным музыкальным сопровождением, и на этом закончили. Надо было идти домой.

Мы искренне похвалили Семёна Семёновича за отличную работу, пожали ему на прощание руку и пообещали, что от школьного комитета комсомола он может рассчитывать на полную поддержку.

Мы с Зоей вышли на улицу. Вечер уже вовсю вступал в свои права, укутывая школьный двор белоснежным покрывалом. Мы прошли вместе до школьных ворот, а затем, тепло попрощавшись, разошлись в разные стороны.

Сегодня я планировал ещё заглянуть в Вадькин подвал: пообещал химичке достать французские колготки для её подружек. А слово надо держать — иначе уважать тебя никто не будет.

Оставшись один, я вскинул руку и поглядел на часы. Стрелки неумолимо приближались к шести вечера. Я немного подумал и прыгнул в трамвай, идущий до ближайшего метро. Я как раз успевал смотаться до знакомого фарцовщика и уже вечером провести первый урок игры на гитаре с Мишкиным отцом.

До Вадика я добрался уже когда совсем стемнело. Снег под ногами скрипел, мороз заметно усилился, а от дыхания в воздухе тут же повисали белые облачка пара. Я свернул во двор, огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, спустился к знакомой двери подвала.

Постучал условным стуком и прислушался.

Внутри что-то загремело, потом послышалось недовольное ворчание, шорох и тяжёлые шаги. Наконец за дверью щёлкнул замок, и она приоткрылась.

— О, Лёха, ты? — Вадик выглянул наружу и тут же усмехнулся. — Опять за французскими колготками для химички?

— Ага, — согласно кивнул я и прошёл внутрь.

Вадик захлопнул за мной дверь, после чего вернулся к своему нехитрому хозяйству. Его подвал по-прежнему больше напоминал склад какого-то подпольного универмага. Вдоль стен громоздились коробки, ящики и свёртки, накрытые старой ветошью. Что именно находилось под каждым из этих покрывал, с первого взгляда понять было невозможно, да Вадик и не спешил раскрывать все свои секреты.

Он присел на корточки возле одной из стен и снова зашуршал коробками, перебирая их одну за другой.

— Где-то здесь были, — пробормотал он. — Сейчас…

Наконец одна из коробок с глухим стуком выдвинулась наружу. Вадик сдул с крышки пыль, откинул её и начал перебирать содержимое.

Внутри лежало около двадцати упаковок с французскими колготками — разных размеров и, судя по всему, расцветок.

— Вот, выбирай, — сказал он, протягивая мне коробку.

Выбирать, собственно, было из чего, но необходимости в этом не возникло. Анна Сергеевна заранее сообщила мне размеры, поэтому долго копаться не пришлось. Я быстро отыскал нужные упаковки и сложил их отдельно.