— Слышь, Лёх, ты сегодня вечером занят?

— А ты чего хотел‑то? — озадаченно уставился я на приятеля, жуя кусок котлеты и запивая компотом.

— Понимаешь, Лёх, тут такое дело… — Мишка замялся, оглянулся по сторонам и придвинулся ближе. — Бате моему гитару подарили на работе, на юбилей. А он в ней — ну вообще ни в зуб ногой. Может, зайдёшь к нам вечерком? Хоть объяснишь ему, с какого бока к ней подходить и как играть вообще. А то ведь я вижу, что он очень хочет научиться, а стесняется кого‑то со стороны спрашивать. Всё‑таки взрослый мужик, должность не последняя, а тут словно первоклассник.

Я улыбнулся, сжимая в кулаке вилку, и задумчиво почесал подбородок. Шестиструнка в эти годы — не просто музыкальный инструмент, а для молодёжи лучший способ стать душой любой компании. Любой пацан с гитарой во дворе — первый парень на деревне. А тут взрослый мужик потянулся к музыке — это точно не для души. «Может, бабу себе завёл на стороне?» — подумал я, хотя какое моё дело, тут же осадил себя. Ну, нашёл и нашёл.

Хотя эта мысль показалась мне совершенно глупой. Видели бы вы Мишкиного отца — сами бы поняли, почему. Какой женщине он приглянется? Толстый, лысый, в очках, да ещё и отдышка у него такая, как у паровоза. Впрочем, опять меня куда‑то не туда понесло. Мне‑то какое дело, как выглядит его батя?

С одной стороны, вечер у меня и так был забит под завязку: сначала уроки, потом с Калмыковым в радиоузле — надо постоять рядом и проконтролировать, чтобы тот не свистнул какую‑нибудь деталь. Шучу, конечно, но постоять всё равно придётся, тут без вариантов. Да ещё и с Зоей надо дела комсомольские обсудить.

С другой стороны, Мишка — мой лучший друг, вон он сегодня мою котлету как охранял. Да и с его отцом портить отношения не хотелось: мужик он нормальный, ровный.

— Надо подумать, Миш, — чуть помедлив, ответил я и прикинул в уме, во сколько освобожусь. — Слушай, а если в половине девятого вечера загляну? Вы спать ещё не будете?

— Да ты что! — рассмеялся приятель, махнув рукой. — Мои в лучшем случае в двенадцатом часу только укладываться начинают. Отец после работы в телевизор как уставится — и смотрит всё подряд, пока вещание не закончится. Так что полдевятого — нормально будет!

— Ну тогда ладно, — я отправил в рот последний кусочек серого хлеба, собрав им остатки подливки с тарелки. — Договорились, Миш, обязательно постараюсь заглянуть к вам сегодня. Так что готовь инструмент, Паганини! — хлопнул я его по плечу и понёс грязную посуду на мойку.

Оставшиеся уроки тянулись со скоростью сонной улитки. Я сидел за партой, подперев голову кулаком, то и дело поглядывая на часы. Стрелка на них двигалась так медленно, словно её изнутри кто-то придерживал за хвост. Мыслями я был где-то далеко — весь в делах и заботах.

По идее, после занятий можно было бы заглянуть к Татьяне, но этот вариант сегодня отпадал сам собой — у неё начались чисто физиологические «каникулы», так что ловить там сейчас было абсолютно нечего. Зато по комсомольской линии хвостов накопилось выше крыши. Бумажной работы в комитете, на которую я в последние дни, признаться, немного подзабил, с каждым днём прибавлялось.

Все эти отчёты для райкома, планы по сбору макулатуры, списки на Ленинский зачёт… Рутина пожирала время тоннами. И если бы не Зойка, которая со всей своей искренней комсомольской отвагой тащила на себе львиную долю этой чертовой канцелярии, мне бы в конце недели пришлось торчать в школе до самой ночи, разгребая эти завалы. Надо будет ей потом какую-нибудь шоколадку прикупить в знак благодарности, что ли.

Ну а сразу после уроков мой путь лежал прямиком в радиоузел, где мы договорились встретиться с лаборантом.

Впрочем, сразу после уроков мы с Зойкой не пошли к радиоузлу, а спустились в комсомольскую комнату. Там нас уже ждал актив из нескольких ребят во главе с моим верным другом Мишкой. Время поджимало.

Я зашёл и, даже не проходя к своему столу под портретом Ильича, прямо с порога взял быка за рога:

— Друзья, у нас на носу конкурс, а, как говорится в народе, конь ещё не валялся. Зой, раздай ребятам сценарий. Пусть завтра же с утра собирают всех участников и начинают репетиции. Ключи от актового зала я утром сам возьму у директора. А вам, ребята, задача — собрать всех отобранных девочек и приступать к прогонам. Миш, вся ответственность на тебе. Ты у нас главный по культурно‑массовым мероприятиям, так что отвечаешь головой. А мы после уроков с Зоей придём и проверим, что у вас получается. Может, где поправить что‑то нужно, подсказать. Ну а на сегодня всё, никого не задерживаю. У нас ещё дел выше крыши.

Активисты дружно закивали и потянулись к выходу. Когда комсомольская комната опустела, я запер дверь на ключ, повернулся к Зое и кивнул на лестницу.

Мы поднялись на третий этаж, прямо к лаборантской. Нужно было перехватить Калмыкова, пока этот товарищ не свинтил домой под шумок. Ищи его потом свищи по всему городу. А нормальный звук в школе нам сейчас был нужен кровь из носу — без него никакой конкурс было не потянуть. Я даже мысленно поклялся себе, что в лепёшку расшибусь, но этот тихий неудачник сегодня обязательно починит мне радиоузел. Или я не я.

Калмыков обнаружился прямо у дверей своей лаборантской — он как раз закрывал её на ключ. Убегать этот товарищ, к нашему облегчению, даже и не думал. Наоборот, ждал, пока мы с Зоей появимся. У его ног стоял увесистый ящик с инструментами: отвёртки, паяльник, припой с канифолью, изолента и даже тестер. Вид у лаборанта был однозначно решительный.

— А, Алексей! Зоя! — засуетился Семён Семёнович, завидев нас ещё на подходе. — Ну что, пошли, ребята, посмотрим, что там можно сделать, — сказал он, кидая ключ в карман серого рабочего халата.

— Вот это правильный, комсомольский подход, Семён Семёнович, — одобрительно похвалил его я, нащупывая в кармане брюк ключ от радиорубки.

И мы втроём решительно двинулись по опустевшему школьному коридору.

Радиорубка, расположенная в небольшом тупиковом ответвлении коридора, встретила нас тяжёлым, застоявшимся воздухом. Когда я провернул ключ в замке и распахнул дверь, в нос сразу ударил запах старой бумаги, пересохшей изоляции и тонны пыли. Кажется, сюда не ступала нога человека несколько последних лет.

На узком столе сиротливо высилась массивная тумба старого лампового трансляционного усилителя, покрытая таким слоем пыли, что на ней можно было рисовать картины пальцем. Рядом громоздились стопки пожелтевших газет, какие‑то коробки с радиодеталями и допотопный перевёрнутый проигрыватель виниловых пластинок. А из каждого угла высовывались мотки путаных, похожих на змей проводов. Пыль, оседавшая здесь годами, ковром покрывала каждый сантиметр пространства.

— Да‑а, — Зоя брезгливо прикрыла нос ладонью и закашлялась. — Сюда без уборки мне даже входить страшно.

— Так, друзья, давайте без паники. Сейчас наведём порядок, — скомандовал я сам себе, снимая школьный френч и закатывая рукава рубашки.

— Семён Семёнович, вы паяльник пока в сеть не втыкайте, а то замкнёт где‑нибудь, и мы тут все задохнёмся к чертовой матери.

Следующие полчаса я занимался самой неблагодарной работой: нашёл внизу уборщицу и, временно экспроприировав у неё веник, ведро с водой и ветошь, принялся вылизывать каморку.

Я вытаскивал стопки старых газет и прочий мусор в коридор, а Зоя шустро подавала мне влажные тряпки. Я аккуратно протирал панели приборов, чтобы меня вдруг не шарахнуло током, хотя Калмыков заверил меня, что всё оборудование в коморке пока отключено. Но, как говорится, бережёного бог бережёт.

Наконец, когда в радиорубке стало можно работать, а помещение обрело свой первоначальный вид, я облегчённо вздохнул и вытер пот со лба.

— Ну вот ребята, теперь и повоевать можно, — повеселел Семён Семёнович. Он с воодушевлением разложил на чистом столе свой инструмент, щёлкнул тумблером тестера и с головой погрузился в хитросплетения проводов.

Откинув верхнюю крышку усилителя, лаборант принялся сосредоточенно прозванивать контакты, то и дело бормоча себе под нос что‑то про «руки из задницы» и «ту самую мать», без которой не начинается ни одно хорошее дело.