— Вадим, я же не подпольный миллионер в самом деле. Обычный советский школьник. — Я немного помолчал и добавил: — Ну… или не совсем обычный.

Фарцовщик посмотрел на меня, будто пытаясь понять, шучу ли я сейчас или говорю серьёзно.

— Ладно, — наконец сказал он. — Погляжу, что есть.

Вадик ещё раз окинул меня взглядом, потом хмыкнул и полез в свои запасы.

Коробок у него здесь, похоже, было очень много. Он отодвинул одну, под ней обнаружилась вторая, из второй вытащил какую-то пачку свёртков и, недовольно бурча себе под нос, отложил их в сторону.

— Где же я их… — Вадик почесал затылок и заглянул за деревянный ящик. — Вот ведь точно помню, что были.

— Может, то, что ты ищешь, уже продал? — предположил я.

— Очень смешно, — буркнул он в ответ. — Я что, Лёх, по-твоему, страдаю забывчивостью?

Злить его дальше я не решился, как и вставлять под руку свои комментарии тоже. А то сейчас укажет мне на дверь — и потом пиши пропало.

Вадим достал ещё одну коробку, поставил на стол, смахнул с неё ладонью пыль и принялся копаться. Внутри лежало всякое барахло, на которое я даже смотреть не стал.

— Не, это не та коробка… — наконец сказал он и полез за следующей.

Следующая коробка была с какими-то рубашками, и он опять сказал:

— Тоже не то.

Потом были несколько упаковок нижнего белья.

Наконец он вытащил из глубины очередной коробки несколько аккуратно сложенных вещей и разложил их передо мной.

— Вот.

Я посмотрел.

Ночные рубашки. Немецкие.

Вадик, приподняв палец, видимо для значимости, и добавил:

— Это тебе не хухры-мухры, а Германия.

Но я его сразу обломал:

— Не, не то. Как ты себе представляешь, если я буду дарить маме на Новый год ночную рубашку? Это же зашквар, — невозмутимо сказал я.

— Чего? — не понял фарцовщик моего последнего словечка.

Я лишь отмахнулся — мол, не бери в голову, — и давай искать дальше чего-нибудь стоящего.

Вадик тем временем снова полез в свои коробки и вскоре вытащил несколько небольших наборов косметики. Разложил их рядом на столе, потом добавил несколько помад.

— Вот это пока посмотри, вдруг подойдёт?

Я взял одну коробочку, покрутил в руках.

— А это что?

— Косметика венгерская. Тени там всякие, пудры. Я, Лёх, не особо разбираюсь в этих бабских премудростях, но берут довольно неплохо.

Я покрутил в руках набор, внимательно его рассмотрел и положил обратно на стол.

Если ничего для мамы не найдём, Таньке возьму. Она точно рада будет.

— Сколько? — спросил я копающегося в своём барахле Вадика.

— Ты про косметику?

— Ага.

— Для тебя по семь целковых.

— Понял, — ответил я и взглядом показал: мол, давай ещё ищи, мой верный Мухтар.

Вадик недовольно фыркнул и снова полез в свои кущи.

Через несколько минут он достал небольшую светлую картонную коробочку с причудливыми пятнами-разводами — будто кто-то небрежно стряхнул с пера чернильные капли, и они застыли, сплетаясь в загадочный узор.

— Вот, — сказал довольный Вадик. — Нашёл. Это, Лёха, те самые кляксы, за которые все бабы готовы душу продать. Видишь, тут у меня немного коробка помялась, поэтому никто не купил. Последняя коробка осталась, я даже, если честно, забыл про неё. Бери за два червонца, точно не прогадаешь, — начал он убеждать меня.

А меня и не надо было ни в чём убеждать. Я сразу понял: это именно то, что мне нужно и что подойдёт для подарка маме на Новый год. И пусть даже уголок на упаковке немного замят — для меня это вообще не играло никакой роли. Потому как это была настоящая Франция. Не какая-нибудь подделка и не прибалтийская попытка сделать парфюм, похожий на французский. Это, мать его, Франция.

Вадик осторожно поставил коробочку на стол, я покрутил её в пальцах, а потом открыл.

Внутри лежал небольшой флакон духов.

Я поднял глаза на него.

— Настоящие?

— А то. Climat Lancôme.

Я осторожно понюхал.

Запах оказался отменным.

Я ещё раз посмотрел на флакон и наконец понял, что с подарком маме я определился окончательно.

— Вот это маме, пожалуй, определённо понравится, — восторженно произнёс я.

— Я даже не сомневаюсь, — хихикнул довольный Вадик.

— Двадцать? — спросил я, подняв на него глаза.

Он усмехнулся и, присев на край стола, сделал задумчивый вид, будто думает, продавать ли мне духи или оставить себе.

Я уже мысленно готовился услышать другую сумму, после которой со своими грошами и гордым видом покину этот подвал, а новогодний подарок маме придётся искать в другом месте.

— Ладно, — сказал он, слезая со стола. — Бери за двадцать.

Он протянул ладонь в мою сторону, а я положил на неё два червонца.

— Всё, доволен? — спросил он.

— Ага, — мотнул я головой, осторожно убирая такую драгоценность в свою сумку.

Пока я застёгивал сумку, Вадик достал пачку «Мальборо», щёлкнул зажигалкой и закурил. Запах сигарет мне и в той жизни не особо нравился, а тут я даже закашлялся. Ну а что? В подвале вентиляции толком не было, и мне приходилось дышать этой гадостью.

Ничего, конечно, высказывать ему я не стал. Мало ли, ещё обидится. Да и если посмотреть фильмы, которые показывали по современному телевидению, то я порой замечал, что главные герои, казалось, вообще папиросу изо рта никогда не вынимают. Курили везде: дома, на работе, на улице, в кино, в компании. В эти годы курение было совершенно естественным процессом, и Минздрав курильщиков вообще не гонял и не штрафовал. Даже если рядом дети находились, на это совсем никто внимания не обращал.

Эх… а через каких-то пять десятков лет…

Додумать свою мысль я не успел. Натянув на голову своего «Петушка», попрощался с Вадимом и наконец вышел из подвала на улицу, глотнув полной грудью свежего воздуха.

Вот это другое дело!

Прогоняя из лёгких табачный дым, я глянул на часы. Всего-то половина шестого. Ну, в общем, не так уж и долго я у Вадика просидел в подвале. Зато для мамы какой подарок отхватил!

У-у-у!

Следующие две недели пролетели как-то совсем незаметно. Утром — школа, потом дела комсомольские, а вечером — Вадиков подвал, и уже после на боковую. Вроде бы ничего особенного не происходило, а время почему-то летело со скоростью, которой я от него совершенно не ожидал. Впрочем, когда есть чем заняться, оно всегда так бывает. Пока бездельничаешь, день тянется как резиновый, смотришь на часы через каждые полчаса, а там прошло всего-то минут десять. Стоит только появиться делам — оглянуться не успеваешь, а уже конец месяца на носу. Вот и именно сейчас всё так и произошло.

За последние две недели я успел выступить перед рабочими ЗИЛа. Народ мою речь, кажется, принял довольно неплохо. После того как я закончил, сначала повисла короткая тишина, и я уже начал подозревать, что ляпнул с трибуны что-то не то, а потом кто-то хлопнул, за ним ещё несколько человек, и через пару секунд весь зал заполнился аплодисментами.

Причём не таких, что бывают лишь из вежливости: похлопали, вроде как это положено, и разошлись по своим рабочим местам. Здесь народ отреагировал вполне искренне. Кто-то что-то крикнул из толпы, ему ответили с другого конца зала, потом подключился ещё один голос, и вскоре я уже стоял посреди довольно приличного гама.

Что именно рабочие кричали, я так и не разобрал. Да и какая, собственно, разница? Если люди улыбаются, хлопают и не пытаются запустить в тебя чем-нибудь тяжёлым, значит, выступление прошло достойно. Я улыбнулся, помахал им рукой и на этом счёл свою ораторскую миссию на заводе законченной. По крайней мере до следующего раза.

А вот в школе всё получилось ещё гораздо интереснее. Наша химичка, по всей видимости, всё-таки не удержала язык за зубами и кому-то из педагогов рассказала про наши незаконные делишки с дефицитным товаром. Подробностей я не знал, но, судя по всему, рассказ получился вполне убедительным, потому как вскоре ко мне одна за другой начали подходить учительницы нашей школы. Сначала осторожно, как бы между прочим. А потом уже абсолютно не стесняясь.