— Вон мастер у нас в цеху рассказывал: чтобы этот чёрно‑белый ящик приобрести, три месяца в очереди простоял — и каждый день после смены бегал отмечаться. И что в итоге? Купил‑то наконец, но денег отвалил — почти три моих месячных оклада! Так что, Лёша, мы пока без него обходимся. Жили раньше как‑то без этой техники — и дальше проживём.

Я слушал её и глядел на эти натруженные руки с выступающими венами, а в груди что‑то сжималось. «Да уж, — зло подумал я, — суровая реальность семидесятых во всей красе». Мой внутренний голос от одной только мысли о этих диких очередях за обычным телевизором забилась в истерике. Но в это время для простых советских людей тут не было ни какой драмы или трагедии — а самая обычная, будничная реальность.

Впрочем, это никак не мешало моим планам. Её мать вкалывает на заводе от звонка до звонка, копейки считает, а Танька тем временем предоставлена сама себе. Так что легально запрячь Коровкину в наши комсомольские дела была хорошей идеей. Девчонка не станет шататься абы с кем, будет, как говорится, при деле, и тем более на виду у всех. А её мать только спасибо мне скажет, видя во мне не какого-то очередного оболтуса, а серьёзного, ответственного человека.

Мы допили чай с бутербродами, и я решил, что пришло время вежливо откланяться. Время неумолимо подбиралось к восьми вечера, а этот сумасшедший понедельник подходил к концу. Да и что говорить — мне уже давно было пора возвращаться в родные пенаты. Мать с отцом, скорее всего, уже волнуются, куда это запропастился их сынок Лёшенька.

Накинув куртку, я вежливо попрощался с Анной Петровной, пожелав ей хорошего вечера.

— Мам, я провожу Алексея, — сказала Танька, взглянув на родительницу в ожидании одобрения.

— Только накинь что-нибудь потеплее, а то отморозишь себе всё на лестнице — там такие сквозняки гуляют. А на третьем этаже вообще кто-то стекло разбил. У меня потом с тобой по больницам таскаться времени нет, — строго проговорила мать и отправилась в свою комнату.

Танька сунула ноги в сапожки и набросила поверх невзрачного халата мамино пальто. Выйдя на площадку, она тихонько спросила:

— Лёш, это правда?

— Ты о чём? — переспросил я и поправил ремень сумки.

— Ну, про то, что я буду ведущей…

— Конечно, правда, — без тени сомнения подтвердил я. — Если я что-то пообещал — значит, точно сделаю. Слово тебе даю.

Она вдруг обняла меня за шею и нежно, с какой-то особенной благодарностью прижалась ко мне всем телом и поцеловала в щёку. Даже сквозь пальто я ощущал изгибы её тела. А приличный такой размер бюста упёрся мне прямо в грудь.

— Люблю тебя, Гаранин, — прошептала она, оторвавшись от моей щеки, и вдруг довольно чувствительно укусила за мочку уха.

— Ой! — дёрнулся я от неожиданности. — На фига?

— Чтобы помнил о своём обещании, — тихо рассмеялась Татьяна, погладила меня по щеке, ещё раз чмокнула уже в губы и, улыбнувшись, скрылась за дверью.

Я вышел из подъезда в ноябрьские сумерки. Крупные хлопья снега медленно опускались на асфальт под светом редких жёлтых фонарей. «Ну и денёк, — подумал я, зябко передёрнув плечами. — Никонова с самого утра прискакала из Райкома, потом задушевные разговоры с директором, экстренный сбор актива и, наконец, на сладенькое — Танька Коровкина».

И чего я на неё так злился ещё днём? Нормальная девчонка. Не без тараканов в голове, конечно, но теперь, после столь неожиданного знакомства с её матерью, я испытывал какое-то странное чувство. Нет, это была никакая не любовь. Скорее, как в знаменитом романе Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили…

Я застегнул куртку до самого подбородка, перехватил поудобнее сумку и пошагал домой.

Вплоть до самой пятницы нам пришлось разбирать документы, оставшиеся от прежнего комсорга. Протоколы и отчёты за прошлый год находились в полном беспорядке. Мой предшественник словно нарочно свалил бумаги в одну кучу и забыл о них. Теперь же они наконец-то были аккуратно подшиты, пронумерованы и разложены по папкам.

Нам с Зоей три вечера понадобилось, чтобы привести в порядок содержимое стола. Ругая Игорька последними словами и споря, в какой папке должно что лежать, мы иногда смеялись над корявым почерком некоторых комсомольцев, пытаясь прочитать их каракули. К концу третьего вечера, хоть наши мозги уже и кипели, но мы всё-таки довели дело до логического конца. И вот результат: впервые за долгое время школа сдала отчёты по уплате членских взносов ровно в срок — день в день.

Впрочем, это было не самое главное. Конец учебной недели вообще начался с неприятного сюрприза, который никак не вязался с нашими комсомольскими планами. Мишка Смирнов явился в школу, но вот вместо привычной жизнерадостной улыбки на лице он продемонстрировал внушительный синяк под левым глазом, который уже налился густым фиолетовым цветом, и сильно распухший нос.

На все расспросы одноклассников он лишь хмуро бурчал что-то невнятное про «подскользнулся», упорно пряча свою физиономию, уставившись в тетрадку. Было видно, что парню до жути неохота рассказывать, как всё произошло на самом деле. Но хранить молчание в нашем классе долго ещё ни у кого не получалось — особенно если за дело бралась такая бойкая девчонка, как Ленка Лосева.

На большой перемене она загнала парня в угол и устроила настоящий допрос с пристрастием. В конце концов мой верный товарищ после недолгих препираний раскололся.

И вот как обстояли дела с самого начала. Оказалось, что Михаил времени зря не терял. Назначенный мной руководителем культмассового сектора, он взял себе в помощницы Светку — ту самую девчонку из параллельного девятого «Б», о которой мы с ним недавно разговаривали. Видная, яркая. Ох, не зря он так по ней сох. Что самое интересное, девушка была натурой творческой. Ей до безумия понравилось возиться со сценариями и помогать Зое во всех её начинаниях. Девушки явно нашли общий язык и быстро сдружились.

Помню, как мой приятель пару дней назад на собрании нашей комсомольской ячейки предложил кандидатуру Светланы, чтобы та выступила музыкальным аккомпаниатором на конкурсе «А ну-ка, девушки!». Как оказалось, девчонка неплохо владела аккордеоном. Я тогда согласно кивнул: живая музыка нам была только в плюс.

И вот теперь, пока шла перемена, мы собрались в кабинете практически полным составом. И девушки, и парни, а наш массовик-затейник начал свой рассказ.

Оказалось, что вчера вечером Миха пошёл провожать свою музу до дома. Романтика, лёгкий снежок, разговоры о высоком — идиллия закончилась не доходя несколько метров от Светкиного подъезда, где их поджидала тёплая компания.

Мишка почесал ссадину на подбородке, шмыгнул в очередной раз носом и, глядя на меня, продолжил:

— В общем, Лёх, подходим мы к её подъезду. Разговариваем… И тут из темноты вываливаются эти трое, — Мишка закашлялся и, морщась, осторожно потрогал свой синяк. — Обычная шпана — та самая, что в каждом дворе, наверно, есть.

— Ну, Смирнов, не тяни, перемена скоро закончится! — перебил его Витька. Глаза у нашего активиста горели, будто он и сам готов сейчас в драке поучаствовать. — Мне сестра про таких козлов рассказывала недавно. Как такие же на той неделе у магазина с местных пацанов из шестого класса деньги трясли?

— Да не мешай ты, — отмахнулся от него Мишка, продолжая свой рассказ.

— Главный там у них какой-то Борька, вроде как Рябой его кличут. Долговязый такой, щербатый, рожа хмурая, а кулачища здоровые. Из его матерных речей я понял только одно: это никто иной, как Светкин бывший. Не смог он, видать, пережить момент расставания, и то что его бывшая девушка теперь встречается с приличным комсомольцем.

Мишка вздохнул, уставился в пол, а потом поднял на меня глаза и продолжил, будто заново прокручивая перед собой всё случившееся:

— Перекрывают они, значит, нам дорогу. Этот придурок встал прямо перед нами, харкнул на снег и цинично так, сквозь зубы, процедил: