А значит, что? Правильно! Надо сказать чистую правду. Мол, Валя, так и так: назначили меня исполняющим обязанности комсорга школы, и пришлось неделю из кожи вон лезть, чтобы убедить второго секретаря райкома оставить за мной эту должность.

Обычный, обшарпанный подъезд кирпичной пятиэтажки. Лифта, само собой, не было, так что на третий этаж я взлетел по ступеням на одном дыхании. Остановившись перед знакомой дверью, перевёл дух, поправил во внутреннем кармане приготовленную шоколадку и нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались неспешные шаги и чей-то незнакомый голос. Щёлкнул замок, створка приоткрылась — и на порог шагнула Валя. Лицо её было уставшим и неестественно озабоченным. Она тут же шагнула вперёд, почти прижимаясь ко мне, и поспешно прикрыла за собой дверь квартиры. На ней был лёгкий домашний халатик. Валентина явно пыталась запахнуть его поплотнее, чтобы скрыть от моих глаз свои прелести, но натянула ткань так, что очертания её аппетитной фигуры, наоборот, ярче проступили сквозь ткань.

Я замер, совершенно не понимая, в чём дело. Почему она держит меня на лестничной клетке и не приглашает зайти в гости?

Валя испуганно округлила глаза и одними губами, почти беззвучно, выдохнула:

— Муж вернулся…

Не успел я ничего толком сообразить, как дверь за её спиной снова распахнулась. В проёме возник тот самый муж — мужичок лет тридцати, с залысинами на голове, двухдневной щетиной и аккуратным пивным пузиком, уныло выпирающим из-под майки-алкоголички. Классический силуэт, который начинал расти у большинства советских мужиков после тридцати.

— А это что за хмырь? — неприязненно буркнул он, окидывая меня с ног до головы тяжёлым взглядом.

— Так это… по комсомольской линии, — моментально сориентировалась Валя, хотя голос её едва заметно, предательски дрогнул.

Чтобы не скомпрометировать её и не устроить скандал прямо на пороге, я тут же включился в этот спектакль и выпалил уверенным, официальным тоном:

— Да, всё верно. Я из депо пришёл — напомнить товарищу… эм… то есть Валентине, что в понедельник вечером у нас комсомольское собрание. Явка строго обязательна!

Валентина поспешно закивала, будто подтверждая каждое моё слово. Мужик, услышав про депо и мой официальный тон, заметно расслабился — вся его бравада будто разом испарилась.

— А, ну если собрание, тогда ладно, — буркнул он уже совсем равнодушно и скрылся в глубине коридора.

Валентина бросила на меня умоляющий, полный отчаяния взгляд, скривила губы и захлопнула входную дверь прямо перед моим носом. Замок сухо щёлкнул.

Испытывал ли я какие‑то чувства к этой женщине? Скорее всего, нет. Или, если быть до конца честным перед собой, нас устраивала эта странная сублимация — такие лёгкие отношения без обязательств. Где‑то внутри кольнуло самолюбие: я чувствовал себя слегка оскорблённым и почти преданным. Но долго мусолить эту мысль не стал. Мало ли женщин на белом свете? Таких Валентин по Москве — сотни. И всё же в груди осталось лёгкое разочарование: я ведь так хотел провести с ней время — и не просто за чашкой чая. А тут такой облом.

Постояв ещё мгновение у её двери, я развернулся и поспешил вниз по ступенькам. Все заготовленные речи, все красивые оправдания, что я перебирал в голове по дороге сюда, разбились о банальную майку‑алкоголичку её внезапно появившегося благоверного.

Домой возвращаться совершенно не хотелось. И что мне там сейчас делать — вести задушевные беседы с родителями? Да ну, на фиг.

Поэтому, дойдя до остановки, я прыгнул в подошедший троллейбус номер один и поехал куда глаза глядят — а точнее, в сторону центра. В салоне «рогатого» было довольно прохладно, но всё же не так, как на улице. К тому же на город стремительно наползали ранние ноябрьские сумерки.

Я привычно бросил четыре копейки в прорезь, оторвал себе билет и уселся на заднее сиденье у окна. Троллейбус катил по обледенелому асфальту, а я, прислонившись лбом к прохладному стеклу, задумался.

История с Валентиной уже не казалась мне такой обидной — так, лёгкий щелчок по носу. Куда больше сейчас волновало завтрашнее утро. Понедельник в школе обещал быть очень весёлым: меня же, чёрт возьми, забрали сотрудники Комитета прямо после праздничного концерта, на глазах у всей школы! Завтра точно замучают вопросами и учителя, и одноклассники. Директор, небось, до сих пор валидол горстями пьёт. А ведь придётся что‑то отвечать.

Благо должность комсорга школы теперь моя — и этим козырём нужно распорядиться грамотно. Я‑то прекрасно знал, к какому финалу придёт вся эта советская система через пару десятков лет. Но сейчас, в семидесятом, комсомол — мощнейший социальный лифт, идеальный трамплин для карьеры. Если правильно разыграть карты и особенно не лезть на рожон, можно очень быстро взлететь до райкома, а оттуда и до горкома рукой подать. Главное — играть по правилам этого времени, но думать на три шага вперёд. Отличная, кстати, долгосрочная перспектива.

За этими размышлениями я и не заметил, как троллейбус переехал мост и затормозил у кинотеатра «Ударник». Я бросил взгляд в окно. На сером фасаде ярко выделялись огромные афиши, нарисованные от руки. Главным хитом этой недели была зарубежная картина «300 спартанцев». Очередь в кассу растянулась на всю улицу: люди стояли, кутаясь в пальто и куртки, в надежде купить дефицитный билетик на вечерний сеанс.

Провожаемый завистливыми взглядами мёрзнущей у «Ударника» очереди, наш троллейбус тяжело фыркнул и, отчалив от остановки, покатил дальше.

Выходить и стоять в очереди за билетами не хотелось. Мне, человеку из будущего, этот голливудский блокбастер образца 1962 года вряд ли открыл бы новые горизонты. Куда приятнее было просто ехать в полупустом салоне троллейбуса по вечерней Москве.

Мы переехали Большой Каменный мост. Справа за зубчатыми стенами величественно раскинулся Кремль, а впереди уже открывался вид на проспект Маркса. Город к этому часу окончательно погрузился во тьму — и на полную мощность заработала праздничная иллюминация.

Это было красивое зрелище, совсем не похожее на аляповатую неоновую рекламу моего родного времени. На фасадах монументальных сталинских зданий горели огромные пятиконечные звёзды и серпы с молотами — их собрали из сотен красных и белых лампочек. Тут и там светились гигантские цифры «53»: напоминание о годовщине Октября. Поперёк проспекта покачивались на ветру светящиеся растяжки с лозунгами: «Слава КПСС!» и «Вперёд, к победе коммунизма!». Яркими огнями горели витрины «ЦУМа» и гостиницы «Москва», отражаясь в зеркальных лужах на асфальте. В этом искусственном свете даже ноябрьская слякоть казалась какой‑то сказочной, торжественной.

Троллейбус неспешно притормозил на остановке неподалёку от Манежной площади. Я посмотрел на редких прохожих, спешащих мимо праздничных плакатов, и вдруг ощутил странное умиротворение.

Да, Валя оказалась осечкой. Да, завтра в школе ждёт допрос с пристрастием. Но прямо сейчас я ехал по центру столицы — по сердцу великой страны, застывшей на пике своего могущества.

В кармане лежало немного денег, целая плитка шоколада, а главное — абсолютно чистое будущее, которое я волен был строить так, как посчитаю нужным.

Доехав до конечной остановки у Белорусского вокзала, я вышел из троллейбуса. Поездка по вечернему городу помогла окончательно проветрить голову и разложить мысли по полочкам. Пора было возвращаться домой.

Я спустился в метро и спустя час уже стоял у дверей собственной квартиры. И что самое интересное — поспел как раз к ужину. Родители уже проснулись и выглядели вполне свеженькими. С кухни, как обычно, тянуло умопомрачительными запахами. Иришка, едва завидев меня в прихожей, тут же бросилась навстречу.

— Мама, Лёшка пришёл! — радостно пискнула она, уцепившись за мою ногу, и запрыгала на месте.

— Пришёл, пришёл, егоза, — улыбнулся я. — На вот, держи. Это тебе.

Я вытащил из внутреннего кармана плитку «Вдохновения» и протянул сестрёнке. Глаза у Иришки округлились от восторга. Зажав заветную плитку в ладошке, она с визгом умчалась в комнату — хвастаться родителям, какой у неё заботливый брат.