Аня

В вечернем сумраке квартиры слышится лишь мерное тиканье часов, что висят на стене.

Тишина в последнее время стала для меня спасением.

Взгляд неторопливо скользит по очертаниям предметов, которые безошибочно могу определить даже в полумраке. Каждый силуэт знаком до боли: книжный шкаф; кресло, застывшее в вечном ожидании, низкий журнальный столик.

В этих стенах создано много приятных воспоминаний. Мы её арендовали, но это место стало для нас домом.

На диване мы с Никитой часто сидим в обнимку. Смотрим фильмы, сериалы. Обсуждаем планы на будущее.

Здесь же я писала тексты песен.

Журнальный столик рядом пустует. Раньше он был завален бумажками, на которых делала заметки и рисовала ноты. Теперь не могу вывести одну несчастную строчку.

В тишине мысли обретают особую чёткость: больше не мечутся, не рвутся наружу хаотичным потоком.

Теперь они текут плавно, обнажая то, что раньше скрывалось за суетой дней.

Хочется оборвать всё разом. Замолчать. Стереть из памяти немногочисленных слушателей тот факт, что певица Анна вообще существовала.

Её больше нет. Она исчезла. Растворилась, раскрошилась, испарилась и сломалась под давлением.

Сделала бы это раньше, но контракт не позволял, потому что я должна была выпустить ещё один трек.

Моя последняя песня называлась «Спасибо». Своеобразная благодарность поклонникам за поддержку. И прощание.

Я помню день записи. Студия в тот раз была непривычно тихой, словно пространство уловило моё внутреннее настроение.

Обычно там царил хаос: звукорежиссёры переговаривались, ассистенты суетились, а за стеклянной перегородкой то и дело раздавались чьи-то реплики. Но в тот раз всё будто замерло. Я стояла перед микрофоном, глядя на мерцающие индикаторы аппаратуры, и чувствовала, как внутри разрастается странная пустота.

Слова песни ложились на музыку с болезненной лёгкостью. Каждая строчка — как признание, как освобождение от груза, который носила годами. Я пела, и звуком будто отрывала от себя кусочек прежней Анны — той, что жила на сцене, той, что улыбалась в камеры, и той… что притворялась сильной.

Когда запись закончилась, я долго не могла отойти от микрофона. В ушах звучали последние аккорды, а в голове — тишина. Настоящая, глубокая, долгожданная.

Все свои вещи собрала ещё утром и отвезла к менеджеру Алине, с которой мы по стечению обстоятельств стали подругами.

Теперь оставалось самое сложное — сказать Никите, что ухожу. Он должен был уже вернуться с очередных съёмок, но задерживается.

Не знаю, сколько часов сижу в одиночестве на диване, поджав колени под подбородок.

Запутав пальцы в волосах, опускаю голову. Хочется вытянуть эти проклятые мысли, что мешают нормально дышать. Ненавижу себя.

Обожаю его. Поэтому должна оставить.

Конверт с результатами моего обследования напоминает портал в бездну. Туда мне лучше падать одной.

А он… пусть будет счастлив.

Мне было восемнадцать, когда мы встретились. Никита — на год старше.

Я приехала в Москву, чтобы стать певицей. Он работает видеографом. Впервые увидев его, подумала: «типичный бэд бой».

Мы немного похожи внешне. Оба блондины с голубыми глазами, но на этом всё сходство заканчивается. Он носит серьгу в ухе. Причёска весьма оригинальная: сбриты виски и затылок, но верх остаётся объёмным, чёлка длинная настолько, что почти закрывает правый глаз. Мои волосы длинные и завиваются мелкими кудрями. В сравнении с ним выгляжу довольно… обыденно.

Тем не менее, обёртка не соотносилась с конфеткой, которая таилась внутри. Никита оказался очень чутким, добрым, терпеливым парнем, где-то даже немного ранимым. Захотелось присвоить такое сокровище себе, чтобы никто не испортил.

Кто же знал, что это сделаю я сама… спустя четыре года отношений. Чувствовала: он был моим…

Чёрная кожаная куртка, небрежно сдвинутая набок шапка, взгляд исподлобья — всё кричало о том, что с таким лучше не связываться.

Именно Ник подошёл ко мне в кофейне. Я сидела там, пытаясь унять волнение перед очередным кастингом. Руки так сильно дрожали, что было сложно держать листы с нотами.

— Выглядишь так, будто сейчас заплачешь, — сказал он, присаживаясь напротив без приглашения. — Давай лучше выпьешь латте и расскажешь, в чём дело?

Хотела огрызнуться, но вместо этого вдруг выпалила всё: про страх, про сомнения… даже про то, что иногда считаю свою мечту глупостью.

Он слушал, не перебивая, а потом просто достал камеру и сказал:

— Запиши пробное видео. Прямо сейчас. Покажешь, как ты видишь себя на сцене.

Тот ролик так и остался в архиве Ника, никуда не попав. Именно тогда я впервые почувствовала: что-то меняется.

С Никитой было легко и страшно одновременно. Легко — потому что он никогда не пытался меня «исправить», не говорил «ты должна» или «так не принято». Страшно — потому что с ним я начинала верить, что могу всё. Что голос, который дрожит в ванной, может звучать на сцене. Что страх — это лишь фоновый шум.

Мы проводили вечера в крохотной студии, где он монтировал мои первые клипы, а я варила кофе и пела под гитару. Он учил меня не бояться камеры, я учила его различать минорные и мажорные аккорды. Мы смеялись над тем, как я путаю кнопки на микшере, и молчали, когда за окном зажигались огни большого города.

Всё рухнуло внезапно. После очередного выступления я потеряла сознание в гримёрке. Испугалась. Прошла обследование. Услышала диагноз. Весь мир будто встал на паузу.

Бесплодие.

Сейчас конверт лежит на столе, и я понимаю: всё, что было между нами, должно остаться в прошлом.

Никита заслуживает счастья. Настоящего, без оглядки на больницы, без тревожных звонков. Заслуживает быть отцом, пусть и не наших общих детей.

Мы часто говорили о том, что хочется создать семью, стать молодыми родителями. Оба зарабатывали. Жильё тоже было, как и уверенность друг в друге.

Хотела видеть его рядом. Просыпаться и засыпать вместе. Наверняка дети были бы похожи на нас обоих…

Жаль, что не получится проверить на практике.

Вздрагиваю, когда слышу позвякивание ключей в замочной скважине.

Входные двери открываются. Никита шаркает подошвами ботинок о коврик.

Щелчок выключателя. Из коридора в гостиную проникает немного света.

— Ань, ты дома? — звучит голос, успевший стать родным.

Аня

Не могу пошевелиться, будто парализовало.

Звук приближающихся шагов. Тень Ника заслоняет свет, льющийся в комнату. Он заглядывает, чтобы проверить, где я.

Наверное, заметил, что моих домашних тапочек нет. Зато сапоги ещё стоят.

— О, Анют, а ты чего в темноте сидишь? — удивляется Никита и щёлкает выключателем.

Свет резко бьёт в глаза, ослепляя. Зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Надо. Надо сказать. Найти в себе силы. Просто открыть рот и…

Вместо нормальных слов из моей груди вырывается судорожный всхлип.

— Аня? — снова зовёт Никита. — Ты там плачешь, что ли? Что случилось?

Парень за несколько размашистых шагов пересекает пространство. Чувствую, как пружинит диван, когда Ник садится рядом. Он осторожно дотрагивается до моего плеча.

— Прости, Ник. Я перед тобой очень виновата, — говорю глухим, надтреснутым голосом.

— Не пугай меня так, а то раньше времени поседею, — выдыхает он и придвигается ближе, чтобы обнять. — Ну, чего ты?

Позволяю себе последнюю слабость и крепко обхватываю его.

Наверняка больше такой возможности не будет.

— Прости, — шепчу, уткнувшись в его плечо.

Рубашка пахнет одеколоном и телом Ника. Делаю резкий вдох и выпрямляюсь.

Никита не отпускает. С тревогой смотрит в лицо. Тяну руку за злосчастным конвертом. Желание сжечь содержимое гораздо сильнее смелости признать правду.