Лагерь просыпался. Из землянок тянуло дымом, но снаружи ничего не было видно — подземные дымоходы работали исправно, рассеивая дым в кронах сосен. Только лёгкое марево над верхушками деревьев выдавало присутствие людей, но его можно было заметить лишь с близкого расстояния. Люди выходили на работы — кто к Тихону на строительство, кто к Доброге в кузню, кто к Ульяне в лекарскую землянку. Олег шёл по лагерю и думал о том, как сильно всё изменилось за эти недели. Из кучки перепуганных беглецов они превратились в общину. В маленькое, но крепкое поселение, которое с каждым днём всё больше напоминало дом.

Первым делом он заглянул к Еремею. Старый тиун сидел в своей землянке-складе и что-то писал на бересте. Рядом с ним, на низкой лавке, сидел Вячко — мальчишка лет двенадцати, которого Еремей взял в помощники после гибели его отца. Мальчишка старательно выводил палочки на своём куске бересты, то и дело поглядывая на учителя. В землянке пахло зерном, сушёными грибами, дымом и мёдом — густой, тёплый, живой запах.

— Как запасы? — спросил Олег, садясь на свободную лавку.

— Держимся, княже, — ответил Еремей, не отрываясь от письма. Его пальцы, сухие и узловатые, ловко держали писало. — Зерна — на месяц, если экономить. Мяса — на две недели, но охотники приносят ещё. Вчера Тур принёс двух зайцев, сегодня обещал кабана. Соли — достаточно. Грибов сушёных — целый мешок, яблок — два. С голоду не помрём.

— А что с новыми людьми? Им хватает?

— Хватает. Но если ещё придут — придётся урезать паёк. — Еремей отложил писало и посмотрел на Олега. — Ты поэтому ищешь людей?

— Да. Чем больше нас, тем больше шансов. Но и ртов больше. Надо искать баланс.

— Баланс найдём, — сказал тиун. — Было бы что делить. А пока — вот, гляди. — Он протянул Олегу бересту. — Я тут подсчитал, сколько нам нужно на месяц вперёд. Если будем охотиться и рыбачить — протянем.

Олег пробежал глазами по цифрам. Еремей был педантичен, как всегда. Каждая горсть зерна, каждый кусок мяса, каждая щепотка соли были учтены. Даже примерные сроки, когда закончатся те или иные припасы, были помечены.

— Ты молодец, Еремей. Без тебя мы бы пропали.

— Знаю, — проворчал старик, но было видно, что ему приятно. — Иди, княже. У тебя дел много.

Олег вышел и направился к строительной площадке. Тихон с мужиками ставил новую землянку — уже пятую за эту зиму. Брёвна были обтёсаны и подогнаны, стены поднимались на глазах. Пахло свежей щепой, смолой и мужским потом. Тихон стоял наверху, на срубе, и командовал, прищурив свой вечный левый глаз:

— Давай, давай, поднимай! Ровнее, ровнее! Вот так. Теперь закрепляй. Нет, не так — в паз, в паз загоняй, не видишь, что ли?

Мужики, кряхтя и переругиваясь, поднимали очередное бревно. Олег подошёл и встал рядом. Тихон заметил его и спустился, вытирая пот со лба.

— Сколько ещё? — спросил Олег.

— Эта — последняя в этом ряду, — ответил Тихон. — Потом ещё две — и пока хватит. Людей много, места мало. Но мы справляемся. Вот, гляди, княже, — он указал на свежий сруб, — двойные стены, как ты велел. Между ними — мох. Тепло будет, как в печке. И дымоход подземный уже готов. Осталось крышу настелить и дёрном завалить.

— Еремей говорит, если ещё придут — паёк придётся урезать.

— Придётся, — согласился Тихон. — Но это лучше, чем замёрзнуть в лесу. Ты правильно делаешь, что ищешь людей, княже. Мы тут все это понимаем. Каждый новый человек — это новые руки. А руки нам нужны.

— Нужны, — кивнул Олег. — Особенно те, что умеют работать.

Он пошёл дальше. Заглянул в кожевенную мастерскую, где Добромысл с сыновьями выделывал шкуры — в воздухе висел запах дубильной коры и мокрой кожи. Заглянул в гончарную, где братья Сбыслав и Горазд крутили круги — их руки были перепачканы глиной, но горшки выходили ровные, один к одному. Заглянул в лекарскую, где Ульяна поила больных отваром из трав — пахло мятой и зверобоем, и этот запах успокаивал. Старик, которого она выхаживала ещё две недели назад, теперь сидел на лавке и сам держал кружку — отвар из хвои и ягодная толкушка сделали своё дело. Увидев Олега, он кивнул и слабо улыбнулся.

— Жив, — сказал Олег.

— Жив, княже, — ответил старик. — Спасибо твоей лекарке. И тебе.

Везде кипела работа. Везде люди были заняты делом. И от этого на душе становилось спокойнее.

Он прошёл к землянке, где жили новоприбывшие, и остановился у входа. Оттуда доносился детский смех — звонкий, заливистый, совершенно неуместный среди этого снега и холода. Олег заглянул внутрь. Девочка лет трёх играла с деревянной куклой, которую ей кто-то вырезал из сосновой коры. Её мать сидела рядом и улыбалась — впервые за долгое время.

— Княже, — сказала она, заметив его, — спасибо тебе. За всё.

— Не за что, — ответил Олег. — Это не я. Это все мы.

— Нет, — покачала она головой. — Ты нас собрал. Ты нас спас. Мы это знаем. Все знают.

Из дальнего угла поднялся старик — тот самый, которого Лют привёл из оврага, где четверо замёрзли, не решившись развести огонь. Старик был ещё слаб, но уже мог ходить, и глаза его смотрели ясно.

— Княже, — сказал он, подходя, — дозволь слово.

— Говори.

— Когда мы в овраге сидели, я думал — всё, конец. А теперь… — Он замолчал, подбирая слова. — Теперь я живу. И я хочу помочь. Я старый, но я знаю лес. Я знаю, где ещё могут быть люди. За Проней, в верховьях, есть несколько деревенек — маленьких, лесных. Монголы туда могли не дойти. И ещё — есть старая заимка у Чёрного болота. Там охотники зимовали. Может, кто уцелел.

Олег запомнил это. Он поблагодарил старика и вышел. На улице его уже ждал Жданко.

— Княже, там ещё люди пришли. Из тех, кого Корней нашёл. Говорят, знают места, где могут быть выжившие.

— Пусть расскажут.

Олег выслушал новоприбывших. Один из них, молодой парень по имени Микула, рассказал о брошенной деревне на Оке, где он спрятал свою семью перед тем, как уйти за помощью. Другой, старый охотник с обветренным лицом, поведал о ските отшельников в глубине леса — туда, по его словам, могли уйти монахи из разорённых обителей.

— Добро, — сказал Олег. — Жданко, собери отряд. Пойдёшь с Микулой. Проверишь деревню на Оке. Корней пойдёт со стариком — проверит заимку у Чёрного болота. Третий отряд — к скиту. Лют поведёт.

— А я? — спросил Щур, который вертелся рядом.

— Ты останешься. Будешь помогать Добрану с обучением. Людей надо учить, и ты тоже будешь учиться.

Щур вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык, что князь всегда знает, что делает.

Отряды уходили в лес один за другим — уже третья волна поисков за эту зиму. Каждый раз они возвращались с новыми людьми, и каждый раз Олег провожал их с одним и тем же чувством: тревогой пополам с надеждой.

К полудню Олег собрался с духом и пошёл к тренировочной площадке. Евпатий гонял воинов — и своих, и Олеговых. Они уже сработались, стояли в одном строю, и различить, кто чей, было почти невозможно. Мечи звенели, щиты трещали под ударами, пар валил от разгорячённых тел, и снег под ногами был истоптан до земли. Мирослав, ещё прихрамывающий, но уже твёрдо стоящий на ногах, сидел на бревне у края площадки и наблюдал за тренировкой. Он пока не мог держать меч, но уже рвался в строй.

Коловрат стоял в центре, широко расставив ноги, и командовал зычным голосом:

— Ещё раз! Щит — вперёд! Меч — сверху! Не заваливайся! Держи спину! Ещё раз!

Воины, взмокшие несмотря на мороз, повторяли упражнения. Олег подошёл и встал рядом, наблюдая. Евпатий заметил его и кивнул.

— Твои парни уже лучше, чем были, — сказал он. — Но до моих им ещё далеко.

— Научишь, — ответил Олег. — У нас есть время. Пока зима.

— Зима кончается, — заметил Евпатий. — Через месяц — распутица. А потом — сухо. Монголы снова пойдут.

— Знаю. Поэтому я хочу поговорить с тобой.

Они отошли в сторону, к старой сосне. Олег долго молчал, подбирая слова, потом заговорил:

— Ты воюешь честно. В открытую. Лицом к лицу. Это достойно уважения. Но против монголов это не работает. Их больше. Они быстрее. Они бьют из засад, отступают, заманивают. Если мы будем воевать с ними в открытую, нас перебьют за один бой.