Зверь, видя движение, низко опустил голову. Задние лапы напряглись, когти впились в землю.

Я сделал шаг вперёд, поставив лопату перед собой как щит. От этого Руки дрожали от слабости а спину вообще не чувствовал. Но мысли были пугающе ясны. Бить придётся прямо и низко, целясь в единственные уязвимые места. По суставам передних лап, чтобы лишить его опоры и сбить прыжок.

— Эй, урод! — крикнул я, топая ногой. — Я здесь!

Тварь отреагировала мгновенно. Из её глотки вырвался скрежещущий рык, и она ринулась в атаку. Это был не прыжок, а стремительный бросок, подобный выстрелу из пушки.

Я не стал уклоняться. Вместо этого я всем весом навалился на лопату, уперев штык в землю и выставив черёнок вперёд, словно копьё.

Это был не героизм, а трезвый расчёт.

Тварь, не ожидавшая такого приёма, не успела среагировать. С глухим ударом она грудью налетела на выставленный черенок. Раздался треск не понять, что именно сломалось, железо или кости. Существо взревело, его крутануло в воздухе и отбросило в грязь, где оно заскользило, оставляя тёмный след. Лопата была цела, хотя бы какая-нибудь хорошая новость.

От чудовищной отдачи меня швырнуло назад. Я больно рухнул в лужу. Лопата вырвалась из рук, а перед глазами на мгновение потемнело.

Гавриил уже был рядом, заслоняя меня собой. Но дело было сделано.

Зверь с трудом поднялся. Его движения стали ломаными и неуверенными. Из оскаленной пасти на землю капала не только слюна, но и тёмная, почти чёрная кровь. Молочные глаза безумно метались, пока снова не нашли меня взглядом.

А затем он развернулся и, припадая на бок, скрылся в зарослях так же бесшумно, как и появился.

Я лежал в грязи, отчаянно пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, а каждая мышца горела огнём.

— Вы его… — выдохнул Гавриил.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что покорил гору эверест за сто раз.

— Я его убедительно попросил уйти, — выдавил я, с трудом садясь. — Лопата, надо признаться, лучше аргументирует.

Я посмотрел на свои дрожащие руки. Бой закончился так же внезапно, как и начался. Остались лишь грязь на одежде, следы когтей и едкая слюна, дымящаяся на земле. Никакой магии. Только физика, поверхностное знание биомеханики и здоровая доза отчаяния.

«Люциан Вергаст, — подумал я, с трудом поднимаясь на ноги с помощью Гавриила. — Величайший алхимик своего времени, победитель эпидемий. А теперь — мастер ближнего боя с лопатой. Карьера определённо идёт в гору».

Я сидел в зарослях мяты, сжимая ржавую лопату. Мысли о том, как я едва не стал обедом для местной фауны, я гнал прочь. Адреналин уходил, и я потихоньку начал восстанавливаться.

Но главным было не это, а то, что я увидел ещё до схватки с этим чудовищем.

У меня пробудилось часть магией.

— Ваше благородие, может, вернёмся? — Гавриил нервно озирался на чащу. — Их могло быть больше.

— Нет, — отрезал я, с трудом поднимаясь. — Мы уже здесь. И я не для того выжил после отравления и драки с мутантом, чтобы с пустыми руками уйти.

Мой взгляд упал на жалкие, чахлые ростки вокруг. Сад Травниковых. Когда-то здесь кипела магическая жизнь, теперь же остались лишь сорняки да пара полезных растений, утративших силу. Но даже они могли пригодиться.

Я сорвал несколько листьев, помял их пальцами, уловив слабый мятный запах. В моём мире я бы сразу почувствовал концентрацию ментола и оценил потенциал. Здесь же…

Я замер. Что-то изменилось.

Лист мяты в моих пальцах вдруг заблестел. Вокруг листа мерцали тонкие нити бледно-зелёного цвета. Они пульсировали, словно слабое сердцебиение. Это мерцание было языком, которое позволяло видеть многое. Допустим, у танины есть следы эфирных масел. И я видел ее тонкую искру. Значит, она пригодна для зелья.

Неужели у меня проснулось магическое зрение? Но ведь это тоже магия. По идее, её должно блокировать родовое проклятие. Это уже интересно.

Да и у меня получился, как-то создать зелье противоядие.

— Это же полынь горькая — неуверенно сказал Гавриил. — Она же ядовитая.

— В правильной дозе и с правильным катализатором яд становится лекарством, — автоматически ответил я, срывая стебель.

Основной принцип фармакологии. Точнее, был. В том мире.

— Гавриил покажи, где находится лаборатория.

Лаборатория помещалась в каменном флигеле за домом.

Гавриил налёг на дверь плечом, та поддалась с визгом. Когда она открылась то наружу выкатилось облако пыли пополам с духом застоявшегося воздуха.

Я остановился на пороге.

Сердце у меня ещё колотилось после лестницы, а теперь сжалось заново — и уже по другой причине.

Лабораторией это не было.

На грубых дощатых полках выстроились склянки, и в каждой плескалось что-то мутное, свернувшееся и давно негодное. Повезло мне, выходит, крупно: всё нужное для антидота лежало в подвале, а не здесь. Загляни я сначала сюда, разговаривать было бы уже не с кем.

Стол занимали пожелтевшие свитки вперемешку с глиняными горшками, в которых засохла земля.

В углу стояла печь для отжига, заросшая сажей и тронутая ржавчиной по всему боку.

Но главное было не в грязи.

Здесь не оказалось ни единого прибора. Ни реторт, ни алхимических весов, ни перегонного куба — ничего, чем можно было бы хоть отчасти заменить то, что отняло у меня разбитое ядро.

В прошлой жизни на этом месте у меня стоял анализатор.

— И на этом всё? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо.

— Батюшка ваш после того самого всё продал, что мог, — тихо сказал Гавриил. — Остальное просто сломалось со временем. Денег же не было, чтобы поддерживать.

Я подошёл к столу, смахнул пыль с потрёпанного дневника. Это были записи моего отца. Последние страницы были исписаны нервным, срывающимся почерком:

«…теория верна. Канал можно не лечить, а пересоздать. Ядро не восстановить, но можно построить обходной путь, мост. Для стабильности нужен якорь. Материал-катализатор, обладающий врождённой магической проводимостью и памятью… Слеза феникса. Только она может стать семенем для нового русла…»

Слеза феникса. Мифический материал. В моём мире он существовал — редчайший кристалл, рождающийся в сердцевине магического пламени. Он был идеальным для уничтожение проклятия. И абсолютно недоступным.

Идея со «слезой феникса» висела в воздухе, как дорогой хрустальный подсвечник — красивый, бесполезный и явно не по карману. В голове крутилась одна мысль: «Ну и что, гений? Придумал вечный двигатель, а батареек нет».

Вдруг со стороны дома донёсся шум — скрип двери, торопливые шаги, голос Гавриила, взволнованный и почти радостный. Потом шаги стали тяжелее, чужие. Я не успел даже встать, как дверь в лабораторию распахнулась.

На пороге стоял он. Дед. Владимир Петрович Травников.

Я ожидал увидеть древнего старика с седой бородой. Но передо мной был. Высокий, сухой, сгорбленный, но не от возраста, а от ноши. Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта непройденных дорог.

В глазах, глубоко запавших под густыми бровями, не было ни радости, ни удивления. Только усталая, выжженная пустота и острая, мгновенная оценка.

Он окинул взглядом лабораторию, Гавриила, меня — сидящего в грязи и пыли — и его взгляд на секунду задержался на примятых стеблях полыни у меня в руках.

— Так, — произнёс он хриплым, прокуренным голосом, в которой мне было ни капли сантиментов. — Жив. Уже лучше, чем я ожидал. Гавриил, сходи, затопи баню.

Не так я ожидал встречу с родственников.

Гавриил, взглянув на меня, кивнул и почти выбежал, оставив нас наедине.

Дед сбросил на лавку потрёпанный дорожный мешок, с хрустом разминая плечи.

— Гавриил на дороге встретил, всё ляпнул, — без предисловий начал он, доставая походную флягу. — И про то, как ты со зверем лопатой фехтовал. Дурак, конечно. Но живой дурак — уже прогресс.

Он отхлебнул из фляги, сморщился и протянул её мне.

— Пей. Не отравишься. Это настойка, настоянная на корне чёртового когтя. Для суставов. И для храбрости, которой у тебя, вижу, и так с избытком.