Он повис там мгновение, слегка раскачиваясь, шрамы от ожогов на груди слегка зудели. Затем он выгнулся дугой назад, выбросил обе ноги вперед и ударил ими в люк на крыше.

Тот откинулся с мягким стуком. Еще один взмах, на этот раз одной рукой, и Тил ухватился за край рамы люка. Втащить себя затем в комнату было просто. Веревка Оранжевой волочилась за ним.

Четвертая комната была пуста - еще одна копия первой, с обычной лампой и шестью выходами. Он сделал несколько глубоких вдохов и позволил своему колотящемуся сердцу успокоиться; а затем, с некоторой уверенностью - конечно, больше в него ничего нельзя было бросить - он шагнул вперед и толкнул дверь.

Он чуть не вскрикнул.

Через дверь в стене он снова заглянул в первую комнату - но вся комната была опрокинута набок. Оранжевая выглядела так, словно она цеплялась за стену, как огромный волосатый паук. От ее туловища тянулась веревка, выходящая из двери перед ней.

Он поспешно захлопнул дверь, борясь с внезапной волной тошноты. Предположим, он шагнул бы вперед... Наверняка бок внезапно опустился бы, и он упал бы во весь рост на бедную Оранжевую. И если бы она подняла глаза, когда он стоял там, увидела бы она, что он торчит боком в воздух, как вытянутая рука?

На этот раз он даже не пытался придумать объяснение. С некоторой неохотой он повернулся и направился к двери напротив Оранжевой. Что дальше? Неосознанно он вытащил из-за пояса свой каменный нож.

Он открыл дверь.

Это была восьмая комната.

Впервые за сто тысяч поколений звездный свет попал в глаза человека. Оранжевая не могла определить время.

Она даже не умела считать настолько хорошо, чтобы следить за ударами своего сердца. Держась за веревку, она напевала себе под нос песенку.

Она пела ее снова и снова, все быстрее.

Веревка, несомненно, провисела слишком долго. Дрожа, она прошаркала к открытой двери и высунула одно большое ухо.

Тишина.

Он был мертв?

Ее руки дрожали от беспокойства, она начала тянуть веревку на себя. На конце был груз, который двигался неравномерно, а затем раздался удар и веревка ослабла, как будто груз упал на значительное расстояние.

Она ждала, призывая тишину выдать свои секреты. Но она не осмеливалась выйти за эту дверь.

Она снова начала дергать за веревку. Теперь она двигалась легко. Наконец в дверях появилось обмякшее тело Тила, все еще сжимавшего бабушкин нож.

Его глаза были открыты. Они смотрели сквозь нее и стены на... что-то, что заставило ее вздрогнуть.

Она прижала его к теплу своего живота и смочила его лицо антисептической слюной, страстно желая, чтобы он проснулся. Она ждала в этом чужом месте несколько дней.

Дыхание Тила было ровным, но его глаза ни разу не моргнули. Голод урчал в ее собственном животе. Скоро она даже не сможет его покормить...

Наконец она завернула его лицо в капюшон и с трудом взвалила мужчину и его инструменты на свою широкую спину. Своими нежными пальцами она открыла вход.

Она вышла в метель.

Выгибая туловище над своим драгоценным грузом, она прокладывала себе путь сквозь бурю, спотыкаясь, когда ее огромные обрубки ног увязали в сугробах и жиже.

Метель не прекращалась. Она обнаружила, что даже не замечает смены дня и ночи.

Наконец она в изнеможении опустилась на колени. Она опустила Тила на снег. Его губы были серыми.

Снежинки, похожие на плоские камешки, незаметно били по ее огромным глазам. Итак, она потерпела неудачу, и Тил умрет...

Она подняла хобот и проревела свой вызов. Затем она поискала среди вещей Тила его каменный нож.

Отойдя от Тила, она взяла нож обеими руками, направив его острием к себе, и обхватила пальцами рукоятку.

Затем она резко ткнула острием себе в грудь и провела им вниз по животу, насколько смогла дотянуться.

Боль была поразительной. Это казалось несправедливым.

Она уронила нож и обхватила руками разрезанную плоть. Затем она зашаркала к Тилу, оставляя полосу, похожую на кровавую улитку.

Она накрыла его своим разорванным телом, позволяя мягкому веществу внутри хлынуть на него. Из последних сил она высоко подняла голову, чтобы убедиться, что Тил весь в ней. Затем она отпустила его. Ее голова упала вперед, и теперь снег был таким же успокаивающим, каким когда-то было туловище ее матери.

Ее тело было спроектировано, начиная с клеточного уровня и выше, для служения людям; и теперь, она знала, оно совершало последнее чудо. Насыщенная кислородом кровь омыла бы потрясенного мужчину, как околоплодные воды, в то время как ее внутренние органы, ставшие теперь независимыми полуразумными существами, собрались бы вокруг него в этой чрезвычайной ситуации и защищали бы его от холода столько, сколько ему было нужно.

Она почувствовала, что ее мысли распадаются на части.

Ее мать шла к ней по снегу. Она несла на спине Солнце, но оно не было оранжевым, старым, увядающим, как настоящее Солнце. Оно было желтым, и от него таял снег. Аллел услышала крики из темноты своего вигвама.

В эти дни никто не кричал. Солнце никогда не светило ярче, чем в сумерках ее юности, так что кричать было не о чем.

Кроме...

Она размяла затекшие старые ноги и поднялась со своего кожаного коврика. Снаружи Дом напоминал окровавленный плот, плывущий по пейзажу. Солнце было достаточно ярким, чтобы щипать ее слезящиеся глаза, а ветерок колол шрам, рассекающий ее лицо пополам.

Все волнение было на севере маленького поселения. Она увидела своего внука Деймена, стоящего там, массивного и мешающего. Несколько других жителей деревни шли к Деймену, тупое любопытство освещало их серые лица.

Кто-то протиснулся мимо Аллел: Эрвал, жена Тила. Когда она поняла, что происходит, Эрвал бросилась бежать.

Это был он. Так и должно было быть. Он выжил и вернулся. Аллел ковыляла по ледяной грязи.

Деймен услышал приближение Эрвал. Он повернулся и раскинул руки, чтобы поймать ее. - Нет! Игнорируй его. Не причиняй себе больше вреда...

Позади них одиноко стояла безмолвная фигура. Аллел прищурилась, но с трудом разглядела лицо.

Эрвал погрозила своим маленьким кулачком. - Держись подальше отсюда. Держись подальше! Я потеряла своего ребенка из-за той боли, которую ты причинил мне, ты... безумец. Держись от меня подальше. - Затем она намеренно притянула голову Деймена к себе и поцеловала его прямо в губы. Тил наблюдал за этим без каких-либо признаков эмоций.

Деймен обнял Эрвал за плечи и повернулся к Тилу. - Тебе придется держаться подальше, брат, - печально сказал он. - Здесь тебе делать нечего. Ты изгнанник.

Аллел шла рядом с Дейменом, задыхаясь от напряжения. Это было самое большое расстояние, которое она прошла от своего вигвама с момента травмы. - Почему? - спросила она. - Зачем беспокоиться, Деймен? Он уже потерял свою семью - потерял все. Что еще ты можешь с ним сделать? - Она оглядела дюжину жителей деревни, столпившихся вокруг них. Они были воплощением жалкого безразличия, их глаза были большими и вялыми на истощенных лицах. Младенец слабо плакал у сморщенной груди своей матери. - Мы подошли к концу. Кого это теперь волнует?

Деймен с сомнением нахмурился. Затем он повернулся и повел Эрвал прочь.

Остальные жители деревни вернулись к своим делам.

Аллел осталась одна.

В сгущающейся темноте Тил казался незаметно... измененным. Аллел подошла к нему, обхватив себя худыми руками.

- Расскажи мне, что ты видел. Расскажи мне, что было в восьмой комнате.

Тил улыбнулся. Дальняя стена восьмой комнаты, по его словам, была большим окном. Он осторожно шагнул в дверь - и затем другие стены кубической комнаты стали четкими.

Одетый в шкуры и размахивающий каменным оружием, человек снова смотрел из пещеры на звезды.

Звезды были невообразимо далекими точками света... гораздо дальше, чем расстояние между Раковиной и Домом. Он поворачивался все вокруг и вокруг, переступая через веревку, которая вела обратно к Оранжевой. Не было никаких признаков мира, из которого он вышел; хрустальная шкатулка висела в пространстве.