Он еще раз попытался подняться, но не чувствовал своих конечностей. - Это пень! - взволнованно рявкнул Пул в радиосвязь. - Разве вы не видите, производители инструментов - это пни! Билл, посмотрите на фотографии, черт возьми. Это разные фазы единого жизненного цикла: активная интеллектуальная фаза, за которой следует потеря подвижности.

- Возможно, - сказал Дзик. - Но мы не нашли ничего похожего на нервную систему в том пне, который мы вскрыли.

- Значит, их мозг, их нервная система поглощаются. Когда они больше не нужны. - Пулу пришло воспоминание. - Молодь асцидии. Конечно.

- Что?

- Это точная аналогия. Асцидия ищет скалу, за которую она собирается цепляться всю оставшуюся жизнь. Затем, по выполнении этой функции, ее мозг растворяется в теле...

В голосе Дзика звучало сомнение. - Но это были мастера по изготовлению инструментов.

- Да. - Пул уставился в пустое небо. - Но какая польза от интеллекта в таком мире, как этот? Нет сырья. Некуда добраться. Неизменное небо, недоступное... Билл, они, должно быть, давным-давно отказались от производства инструментов. Теперь они используют свой интеллект исключительно для того, чтобы найти лучшее место, где можно полежать на солнце. Тени холмов; места с самыми высокими перепадами температур. Возможно, они соревнуются. Затем их осознание растворяется...

Но теперь он понял, что неподвижный коленопреклоненный титан перед ним, привлеченный флиттером, остановился на равнине. Без тени все бесполезно. Он умрет, так и не достигнув стадии пня.

- Майк. - Голос Дзика потрескивал. - Мы думаем, вы правы. Мы снова просматриваем некоторые из наших фотографий. Там целое стадо этих чертовых тварей, на другом конце света, недалеко от нашего плацдарма.

Пул положил руки на рычаги управления. Это потребовало бы осторожности - деликатности прикосновения, в которой он не был уверен. Он дал один короткий импульс двигателям. Флиттер плавно взмыл в небо.

Дзик все еще говорил. - Сверхтекучий гелий, должно быть, имеет решающее значение для животной фазы. Сверхтекучесть дает вам огромное механическое преимущество; в условиях микрогравитации гелиевые насосы могут использовать крошечные перепады температур для перемещения больших масс льда. - Он рассмеялся. - Эй, я думаю, нам не нужно беспокоиться о средствах на будущее. Вся система собирается проложить путь к нашей двери, чтобы увидеть это - до тех пор, пока мы можем найти способ защитить экологию...

- Правильно. - Используя верньерные движки, Пул вел флиттер медленными виражами вокруг упавшего инструментальщика; короткими импульсами своего маршевого двигателя он оставлял следы во льду, тщательно вылепляя их. - А если у нас не получится, мы взорвем чертову червоточину. Мы добудем средства для "Коши" каким-нибудь другим способом.

Спор продолжался еще некоторое время.

Пулу потребовалось пять или шесть попыток, прежде чем он остался доволен построенным им холмом.

Затем, все так же осторожно, он в последний раз оторвался от Аляски. Солнце зашло, и мир перевернулся. Тень упала на Скульптора. Кровь запульсировала в нем. С удвоенной энергией его корни прижались к земле.

Консолидация.

Скульптор, не в силах больше двигаться, уставился на то место, где только что стоял человек-солнце. Лед растаял, взорвался, слился воедино, холмы выровнялись.

Но человек-солнце построил Холм, который теперь затенял Скульптора. Каким-то образом человек-солнце понял Скульптора и помог ему. Теперь человек-солнце ушел, вернувшись в мир, который его породил.

Мысли Скульптора смягчились, замедлились. Его сознание, казалось, расширилось, охватывая медленный, скрипучий поворот мира, тяжеловесный растительный пульс его твердеющего тела.

Его имя растаяло.

Лицо его отца распалось, фрагменты исчезли во тьме.

В конце остался только один зазубренный край сознания, осколок эмоции, который пронзил пылающий образ человека-солнца.

Это была не ненависть или обида. Это была зависть. Ева сказала: - Когда Пул и его последователи открыли Солнечную систему - когда они разрушили относительную изоляцию предыдущих столетий - они пролили ясный свет на темные уголки своей собственной истории. Смотри... 

 3698 год н.э. На этот раз он достигнет Неба. На этот раз, прежде чем выбраковка лишит его жизни...

Древо аксиоматических систем под ним было широким, глубоким, прочным. Он огляделся вокруг, на братьев-близнецов, разветвившихся в точках выбора, большинство которых были тонкими, безвкусными структурами. Они простирались вдаль, опутывая бассейн паутиной логики. Он почти пожалел их утонченные формы, когда потянулся вверх, уверенный в своем собственном богатом пути роста...

Почти пожалел. Но когда Небо было так близко, не было времени ни на жалость, ни на осознание чего-либо, кроме роста, расширения.

Между выбраковками сохранялось слабое сознание. Но он мог кое-что вспомнить о своем последнем рождении; и, конечно, он никогда не поднимался так высоко, никогда не чувствовал, как логическое богатство дерева под ним поднимается вверх через него вот так, придавая ему сил.

Теперь у него было кое-что впереди: новый постулат, нависший над ним, как какой-то огромный фрукт. Он осторожно приблизился к нему, наслаждаясь его компактной, элегантной формой.

Волокна его существа запульсировали, когда несколько сильных аксиом, лежащих в основе его структуры, попытались охватить это новое утверждение. Но они не смогли. Не смогли. Новое утверждение было неразрешимым, не выводимым из набора внутри него.

Его возбуждение росло. Новая гипотеза была проста в выражении, но богата разворачивающимися последствиями. Он впитает ее структуру и снова распустится на двух братьев; и он знал, что какой бы ветви "правда-ложь" ни придерживалось его сознание, он будет продолжать наслаждаться богатством, ростом, логическим разнообразием. Он двигался бы дальше, выстраивая теорему за теоремой, пока, наконец, - на этот раз, он знал, что это произойдет, - на этот раз он коснется самого Неба.

И тогда он бы...

Но далеко под ним была беззвучная вспышка света.

Он посмотрел вниз, ужас затопил его. Это было так, как если бы слой света распространился по бассейну под ним, сияя смертельной мягкостью, аккуратно прижигая его аксиоматические корни.

Выбраковка.

В агонии он поднял глаза. Он попытался прижаться к богатому информацией боку плода постулата, но тот висел - до боли - вне досягаемости.

И его корни уже крошились, удаляясь.

В своем гневе он метнулся мимо плода гипотезы и устремился к Небу, пронзил его мягкую завершенность, направил против него всю свою энергию!

...И на какое-то драгоценное мгновение он потянулся за пределы Неба, во что-то теплое, податливое, слабое. Маленький кусочек Неба был тусклым, как будто ушибленным.

Он отпрянул, измученный, удивленный собственным гневом.

Небо изогнулось над ним, как огромная сияющая чаша, когда он съежился обратно на пол основания выбраковки, он и миллионы его отпрысков, их лица были обращены к этому вечно недостижимому свету...

Нет, сказал он себе, когда пустота выбраковки проникла в его сознание. Не навсегда. Каждый раз я, внутреннее "Я", сохраняется во время выбраковки. Совсем немного, но каждый раз немного больше. Я выйду более сильным, готовым, еще более голодным, чем раньше.

И наконец, подумал он, наконец-то я взлечу в Небо. И тогда больше не будет выбраковок.

Вскрикнув, он растворился в полу основания выбраковки. Флиттер был новым, тесным, от него пахло гладким чистым пластиком, и он снижался в тишине, если не считать четкого шипения двигателей. Он мягко врезался в поверхность Нереиды, примерно в миле от купола Марсдена.

Чен всматривалась через иллюминаторы кабины в убогий лунный пейзаж. Купол Марсдена виднелся прямо над горизонтом, нетронутый, гладкий, уединенный. - Лета, - сказала Чен. - Всегда ненавидела подобные задания. Одиночки. Никогда не знаешь, что найдешь.