Теперь он сказал Фарру, подмигнув ему своим здоровым наглазником: - Знаешь, тебе не следует быть суровым к старине Хошу.

Фарр разинул рот, пытаясь подавить смех. - Я суров к нему? Старый любитель ксили имеет на меня зуб.

Бзиа потянулся к конвейеру и поднял кусок ствола дерева, который был длиннее, чем рост Фарра. Одним ударом топора он расколол его, обнажив светящуюся сердцевину. - Посмотри на это с его точки зрения. Он руководитель этого отдела.

Фарр фыркнул. - Разбогател на нашей работе. Ублюдок.

Бзиа улыбнулся. - Ты быстро учишься, не так ли? Ну, может быть. Но он также несет ответственность. У нас пропал еще один колокол, в прошлую смену. Ты слышал? Погибли еще трое рыбаков. За это тоже несет ответственность Хош.

Бедствия, казалось, обрушивались на гавань с удручающей регулярностью, подумал Фарр. Тем не менее, его по-прежнему раздражала терпимость Бзиа, и он начал перечислять недостатки Хоша.

- В нем есть все это, и еще кое-что, для понимания чего ты слишком молод. Возможно, он не справляется с возложенной на него ответственностью.

- Но - я повторю это еще раз - сможет он справиться или нет, он все равно несет ответственность. И когда один из нас умирает, частичка его тоже должна умереть. Я видел это по его лицу, Фарр, несмотря на всю его порочность. Помни об этом.

Фарр нахмурился. Он засунул в бункер еще горящей древесины. Это было так сложно. Если бы только Лог или Дюра были здесь, чтобы помочь ему разобраться во всем этом...

Или если бы только он мог выбраться отсюда и заняться серфингом.

 Остаток смены прошел без происшествий. После этого Фарр вместе с остальными рабочими направился в маленькое, тесное общежитие, которое они занимали. Общежитие, в котором проживало сорок человек, представляло собой запятнанный ящик, перетянутый веревками для сна. Там воняло дерьмом и едой. Фарр съел свой дневной рацион - сегодня это была небольшая порция черствого хлеба - и поискал надежное гнездо в паутине спальных веревок. Он еще не был достаточно уверен в себе, чтобы бросить вызов пожилым, мощного вида рыбакам, мужчинам и женщинам, которые монополизировали стены камеры, где воздух был немного менее загрязнен хрюканьем и пуканьем других. Закончил он, как обычно, недалеко от центра общежития.

Однажды, - сказал он себе, закрывая глаза и пытаясь уснуть. - Однажды.

В начале своей следующей смены, с наглазниками, все еще покрытыми коркой от недосыпания, он вернулся на свой пост среди дровоколов.

Гавань представляла собой неправильной формы комплекс больших помещений, построенных из мореного дерева и прикрепленных к основанию города - в тени нижней части, вдали от ярких, фешенебельных секторов верхних уровней. Она находилась как раз под огромными динамомашинами, приводившими в действие якорные ленты, и глубокая, гулкая вибрация машин наверху была постоянным сопровождением жизни рыбаков. Гавань была темным, жарким, грязным местом для работы, и контраст жара печей, скрежещущего рева поршней и шкивов с открытым воздухом восходящего потока делал это почти невыносимым для Фарра.

Тем не менее, по мере того, как его смена подходила к концу, Фарр расслаблялся в тяжелом, размеренном ритме своей работы. Он снял следующий массивный ствол дерева с конвейерной ленты, которая непрерывно двигалась позади ряда рабочих. Он был вынужден бороться с куском дерева; его инерция, казалось, превратила его в своевольное живое существо, решившее прокладывать свой собственный путь в воздухе независимо от желаний Фарра. Мускулы на его руках и спине вздулись, когда он уперся в пол камеры и замахнулся на секцию ствола своим деревянным топором с прочным острием из вещества сердцевины. Ствол был жестким, но расщеплялся достаточно легко, если он поворачивал лезвие вдоль волокон. Когда трещина стала достаточно глубокой, Фарр просунул руки в растрескавшуюся древесину и открыл секцию ствола, выпустив поток тепла и зеленого света из горящего изнутри ядерного реактора, который омыл его лицо и грудь. Затем, когда ядерный огонь все еще был ярким, он сбросил горячие осколки в зияющую пасть бункера перед собой.

Рубка дерева была той частью его работы, которая, как ни странно, нравилась Фарру больше всего. Требовалось применить определенный навык, чтобы найти точно подходящее место для лезвия топора, навык, который Фарр с удовольствием приобретал и применял. И когда дерево раскололось под его уговорами, высвобождая свою энергию с теплым вздохом, это было похоже на раскрытие какого-то спрятанного сокровища.

Рядом с Фарром трудилась вереница рабочих, почти незаметная во мраке гавани; работая посменно, они безостановочно кормили ненасытную пасть хопперов. Работа была тяжелой, но не такой уж невыполнимой для Фарра, благодаря его рельефным мышцам. На самом деле, ему приходилось следить за тем, чтобы не работать слишком быстро; превышение нормы не приносило ему никакой популярности среди коллег по работе.

Тепловая энергия, выделяемая при сжигании древесины, накапливалась в больших, укрепленных сосудах - котлах - в другой части портового комплекса. Сверхтекучий воздух, бегущий от жары, использовался для приведения в движение поршней. Эти поршни представляли собой огромные кулаки из закаленного дерева в два раза выше Фарра, которые погружались в свои оболочки с частотой сердцебиения.

Поршни с помощью огромных раздвоенных поворотных рычагов вращали шкивы; и именно шкивы отправляли колокола, полные перепуганных рыбаков, в таинственные и смертоносные глубины мантии.

Это так отличалось от его жизни с человеческими существами, где не было устройств сложнее копья, не было источника энергии, кроме мышц людей или животных. Гавань была похожа на огромную машину, единственной целью которой было отправлять рыбаков в мантию. Ему казалось, что он сам является составной частью этой огромной машины или работает в сердце какого-то гиганта, построенного из дерева и веревки...

Кроме Бзиа, другие рабочие не проявляли никаких признаков принятия Фарра. Казалось, что их недовольство своей участью здесь, в этом шумном, вонючем аду, было обращено внутрь, на самих себя и друг на друга. Но все же, как только начиналась каждая новая смена, рабочие, казалось, входили в определенный ритм, и на линии воцарялось дружеское настроение - настроение, которое, как чувствовал Фарр, распространялось даже на него, пока он держал рот на замке.

Он скучал по Дюре и остальным человеческим существам племени, и он скучал по своей прежней жизни в восходящем потоке. Конечно, скучал. Его заключение в этой гавани, казалось, растянулось на вечность. Но он был способен смириться со своей участью, пока его разум был сосредоточен на поставленной задаче, и он находил утешение там, где мог его найти. По одной смене за раз, в этом был секрет, как сказал ему Бзиа. И...

- Ты. - Чья-то рука легла ему на плечо, схватив за грязную тунику. Его грубо выволокли из строя.

Хош уставился на него, его ноздри болезненно побелели. - Смена задания, - прорычал он.

- Что?

- Колокол, - сказал Хош.

 Когда Дюра приблизилась - с двадцатью другими новыми кули в огромной машине, запряженной дюжиной крепких воздушных свиней, - потолочная ферма Френка сначала показалась крошечной, отпечатком ладони ребенка на фоне необъятности самой корки. Остальных кули, казалось, больше интересовала другая ферма, еще более отдаленная и трудноразличимая, чем ферма Френка. Как сказали Дюре, она принадлежала Хорку IV, председателю Парц-Сити. Рассеянный председатель уклонился от своих гражданских обязанностей - оставив Парц в коварных руках своего сына - и занялся сложными сельскохозяйственными экспериментами здесь, на корке. Говорили, что на потолочной ферме Хорка были колосья пшеницы выше человеческого роста, а корковые деревья не длиннее человеческой руки и перевязаны кусками проволочной сетки...

Дюра едва могла сосредоточить свое внимание на этой болтовне. Мысль о том, что она останется одна на корке, в компании только этих тупиц, заставила ее сердце сжаться.