Вечером сам прошу Макса приехать. Не потому, что случилось плохое. Хочу кому-нибудь рассказать про стопу ещё раз.

Он слушает и улыбается. Потом спрашивает, можно ли пожать мне руку или я сейчас начну орать про жалость.

— Пошёл нахуй, — говорю, не сдержав улыбки, и протягиваю ладонь.

Мы смеёмся. Смеяться оказывается можно и над тем, что произошло со мной, если я тоже хочу. Если никто не достаёт телефон раньше, чем спросит.

Макс возвращает зарядку и футболку. Пахнет его домом, той неделей до аварии. Не отдаю футболку в стирку.

— Про машину помню, — говорю.

Он садится.

— Я знаю.

— Сейчас ничего не могу отдать.

— Сейчас не прошу.

Расправляю футболку. Неделя у Макса тогда казалась дном. Злость на отца, поиски работы, Викино молчание. Я ещё не знал, как скучать по тому времени.

— Спасибо, что приезжаешь.

Макс смотрит на меня, потом отворачивается.

— Не начинай, Зверь.

— Сам не начинай.

Выбираю знакомый фильм. Хочется знать хотя бы про этот вечер, чем закончится.

На следующий день отец приходит вместе с матерью. Вика собирается уходить, застёгивает сумку. Отец просит её задержаться.

Она сразу настораживается.

— По поводу университета, — начинает он. — Я могу решить вопрос с группой и пропусками. Или оплатить перевод, если вам неприятно туда ходить.

Вика перестаёт застёгивать молнию.

— Я вас не просила.

— Понимаю. Это благодарность за Данилу.

— Пап, — говорю.

Он поднимает ладонь, не глядя на меня.

Знакомое движение. Сейчас старшие договорятся, а я посижу.

— Опусти руку.

Мать смотрит на меня. Отец медленно поворачивается.

— Я разговариваю с Викторией.

— Тогда слушай, что она отвечает.

Он замолкает.

Вика стоит возле стула, бледная, с сумкой в руках.

— Я не работаю у вашего сына. Не надо платить за то, что я к нему прихожу.

— Я не это имел в виду.

— А я именно это услышала.

Елена Петровна касается его локтя.

— Петя, хватит.

На несколько секунд всё замирает. Отец смотрит на меня, будто ещё можно попросить поддержки.

— Не звони никому за неё, — говорю.

Он уходит первым.

Мать тихо извиняется и закрывает дверь.

Вика опускается на стул.

— Меня трясёт, — произносит, разглядывая руки.

Я хочу сказать, что теперь он ничего не сделает. Но не знаю этого.

— Видел.

— Мне иногда хочется согласиться. Чтобы больше не думать, как возвращаться, кто что скажет. Чтобы просто стало легче.

— Это не делает тебя… — начинаю, сжав ладонь на колене.

— Знаю. Только легче с ним уже было. До следующего условия.

Смотрю на её сумку. Молния так и осталась раскрытой.

— Ты хочешь вернуться?

Вика долго молчит.

— Хочу учиться. С Леной сидеть после пар. Переживать из-за зачёта, а не из-за того, что меня снимут возле автомата.

— А перевод?

— Узнавала. Можно попробовать. Но опять документы, разница в предметах. И я не хочу уходить только потому, что они решили меня выжить.

Она трёт лицо ладонями.

— Я ещё не решила, Данила. Не надо решать за меня.

— Не буду.

Говорю и понимаю, как трудно будет выполнить.

Хочется запереть ворота, усадить её рядом.

От собственной мысли становится не по себе: ей тоже пришлось бы просить выпустить.

Она встаёт, собирает вещи. Я смотрю, как убирает книгу в сумку, и вдруг спрашиваю:

— Пройдёмся до калитки?

Вика замирает.

— Сейчас?

— Если не опаздываешь.

— Не опаздываю.

Куртку мать держит, пока попаду в рукав. Вика в коридоре, зову её у пандуса. Боюсь сам съехать. Подходит, ждёт, чтобы объяснил, как помочь, а мне стыдно на неё смотреть.

Во дворе пахнет мокрой землёй.

Охранник поднимает глаза. Я первым киваю ему, хотя хочется развернуться.

Вика кладёт ладонь мне на плечо.

У калитки она наклоняется и целует меня. Быстро, в губы. Прямо здесь, где могут увидеть.

Волосы щекочут щёку, целую, придерживая за талию. Она отодвигается, я за ней, не подумав, как это смотрится. Ну и что, пусть видит. Минуту назад хотел до калитки, теперь выпускать не хочу. Сминаю ткань её куртки.

Рот тёплый. Знакомый. Хочу углубить сразу, язык, зубы, затащить обратно в дом. Кресло между нами. Член упирается в ширинку от одного этого наклона. Держу талию и не тяну ниже — ещё не имею права.

Вика чуть отстраняется. Смотрит на мои губы, потом в глаза. Щёки розовеют.

— Ты чего?

— Ничего, — отвечаю хрипло.

Она улыбается так близко, что хочется снова поцеловать. Господи, как скучал. Приходила, читала, сидела рядом, а я смотрел на неё и держал руки при себе. Сейчас можно коснуться щеки. Провожу пальцем, только чтобы проверить: не отойдёт. Не отходит.

Ладонь задерживается у неё на боку.

Под курткой — тепло тела. Ребро. Хочу ниже, к бедру. Останавливаюсь на талии. Пульс бьёт в ладонь.

— Ещё раз можно? — спрашиваю.

Вика отвечает поцелуем. Я успеваю только вдохнуть, а потом уже не до слов. Она первая касается моей щеки, большим пальцем проводит возле рта. Колени у неё прижимаются к краю кресла.

Целую глубже. Она отвечает. Язык. Тихий звук у неё в горле. Хочу эту калитку закрыть и снять с неё всё прямо здесь. Отпускаю не сразу. Но отпускаю.

Стояк болит. Пусть болит. Лучше, чем пустая комната.

— До завтра? — спрашивает она.

— Да.

Смотрю ей вслед, пока не скрывается за поворотом. Потом разворачиваюсь к дому. Обратно ещё надо добраться.

Во дворе холодно. В штанах нет. Еду к дому и улыбаюсь как дурак: поцеловала при охране. Моя. Пока — моя.

Глава 23

Через три месяца я опаздываю на пару.

Не потому, что не смогла войти в корпус. Автобус простоял на перекрестке, а потом я свернула за кофе. Бегу по лестнице, придерживая крышку стакана, и Лена машет мне от двери.

— Семенова, ты где ползала?

— Кофе брала, — выдыхаю, придерживая ноющий бок.

Она смотрит на стакан. Потом на меня.

— Мне?

— Разбежалась, — прячу стакан за спину, улыбаясь.

Лена фыркает и пропускает вперед. Я сажусь, достаю тетрадь. Только когда перестает колотиться сердце, понимаю, что впервые за долгое время принесла сюда кофе и не подумала о монетах.

Ставлю стакан на подоконник. Поближе к себе.

С возвращением пришлось повозиться. Отзыв успела подать до приказа, но пропущенные темы за меня никто не сдал. Несколько недель звонила, ходила договариваться, засыпала над задачами. Иногда хотелось забрать документы уже окончательно. В другую группу перевелась сама, хотя Лена осталась в прежней. На общих лекциях теперь заранее занимаем друг другу место.

Сегодня преподаватель вызывает меня к доске.

Я встаю. На секунду немеют пальцы, ручка выпадает из руки. Сзади кто-то кашляет.

В висках стучит. Живот холодеет, как тогда у стеклянной двери. Плечи сами поднимаются к ушам. Сзади кто-то кашляет.

Просто кашляет.

Воздух возвращается в грудь куском. Поднимаю ручку. Ладони липкие. Иду отвечать.

На третьей строчке нахожу ошибку, зачеркиваю. Лена из-за спины преподавателя показывает большой палец. Я едва не смеюсь.

После пары у лестницы встречается Марина.

У нее телефон в руке. Мое тело реагирует раньше головы: живот стягивается, плечи поднимаются, во рту мгновенно сухо. Колени становятся ватными на двух ступеньках. Хочется прикрыть лицо. Марина опускает экран.

— Там список консультаций обновили, — говорит.

— Видела.

Она кивает. Я тоже. Проходим мимо.

Марина извинилась ещё раз. После первого «ты слишком близко принимаешь» я не собиралась её слушать, но теперь она сказала только «прости». Помолчали. Я кивнула и пошла. Дальше разговаривать мне не хотелось.

Кристине объявили дисциплинарное взыскание, потребовали прекратить публикации. В университетском канале написали, что переписка на приёме настоящая. Я открывала эту поправку несколько раз, проверяла, не убрали ли. Данила снова ходил на встречи, принёс сообщения целиком, с датами. Отцовские тоже. Я к тому времени устала ходить и каждый раз всё повторять.