Он не заставляет. Вкладывает фотографию в мою ладонь и на секунду сжимает пальцы вместе с ней.

Тепло его ладони поверх снимка. Пульс в пальцах. Хочу вырвать руку. Хочу, чтобы подержал дольше. Выдёргиваю.

Выдергиваю руку. Никто не смеется. Не знаю, отчего это хуже. Стою посреди комнаты и чувствую, как холодеет лицо. Хочется оказаться за дверью, но ноги будто забыли, как ходить.

Губы помнят костяшки. Бельё влажное. В этой комнате, при них. Тошнит от себя.

— Все, расходимся, — говорит Данила.

— Мы только…

— Все нахер вышли.

Парни поднимаются. Макс хлопает его по плечу, что-то шепчет. Данила не отвечает. Андрей проходит мимо меня, даже не посмотрев.

Слышу, как закрывается входная дверь. Кладу фотографию в сумку, глубоко, в карман на молнии. Проверяю, не загнулся ли угол. Только потом достаю телефон.

— Кому пишешь? — спрашивает Данила.

— Твоей матери. Занятие началось с опозданием.

Он смотрит на экран. Я открываю переписку, набираю время. Пальцы трясутся, и скрыть это уже невозможно.

— Ты же получила фотографию, — бросает он, следя за моими пальцами на экране.

Я поднимаю голову. Он стоит совсем рядом, и теперь я вижу, что у него тоже изменилось лицо. Только жалеть его у меня не получается.

Смотрит на мои губы. Знает, где они только что были. Я тоже знаю. Воздух между нами густой.

— Ты правда думаешь, что теперь все нормально?

Он запускает пятерню в волосы, дергает у корней. Смотрит на мои губы и тут же отворачивается.

— Садись. Давай твои задачи.

В течение следующего часа я объясняю материал так, словно разговариваю с пустым креслом. Он отвечает, пишет, один раз ошибается. Я исправляю без комментария. Когда он пытается поймать мой взгляд, смотрю в тетрадь.

Смотрю в тетрадь, а чувствую рот. Костяшки. Его дёрнувшиеся пальцы. Свожу колени под столом. Он замечает. Не комментирует.

Ровно в семь закрываю папку.

У двери Данила достает деньги.

— Купи Ольге Викторовне фруктов. Или что ей нужно.

Купюры остаются между нами.

— Это за что?

— Ни за что. Просто возьми.

— Сегодня я уже слышала про благодарность.

Он резко опускает руку.

— Не все связано с тобой.

— Тогда переведи ей сам. Номер ты можешь спросить. И объясни, от кого.

Он убирает деньги. Я беру сумку, но он заступает дорогу.

— Андрею я бы не позволил тебя тронуть.

Смотрю на его руку. Губы снова жжет, желудок скручивается. Данила замечает, прячет пальцы в кулак.

Та самая рука. Костяшки, которые я целовала при них. Смотрю и вспоминаю тепло кожи. Смотрю и хочу ударить. Смотрю и хочу, чтобы он взял меня за затылок и поцеловал уже нормально — без зрителей, без снимка, без цены. От этой мысли тошнит сильнее, чем от ковра.

— А тебе кто позволил? — спрашиваю я.

Он молчит. Впервые не находит ответа сразу. Я обхожу его и открываю дверь.

Плечом задеваю его грудь. Снова сердце. Снова жар. Не останавливаюсь.

— Завтра в четыре, — говорит он мне в спину. — И без твоих спектаклей.

На улице набираю Лену. Не могу говорить, только дышу в трубку. Она не торопит. Спрашивает, где я, и остается на линии, пока не приезжает автобус.

— Он отдал? — наконец спрашивает.

— Да.

— Что случилось?

Я смотрю на людей у остановки. Мужчина поправляет ребенку шапку, девушка листает афишу. Говорить рядом с ними невозможно.

Губы ещё горят. Если скажу «поцеловала его руку» — Лена услышит всё остальное, чего я не произнесу.

— Завтра расскажу. Когда выйду из дома, — отвечаю, отвернувшись от людей.

— Можешь сегодня ко мне приехать.

— Мама ждет.

Лена выдыхает. Готовлюсь услышать, что сама виновата, раз продолжаю ходить в этот дом. Куратор предупреждала сохранять сообщения. А я даже телефон не включила, когда нужно было.

— Я утром тебя у остановки встречу, — говорит она. — Вместе пойдем.

Закрываю глаза. Я уже не умею нормально попросить остаться со мной. Только молчу в трубку и надеюсь, что Лена поймет.

— Хорошо, — отвечаю наконец. — Встреть, пожалуйста.

Она повторяет время автобуса, как обычную договорённость. До дома держу телефон на коленях, экран не гашу.

Дома мама разбирает яблоки. Одно испортилось, и она вырезает темный бок маленьким ножом.

— Соседка столько принесла, нам не съесть. Возьми завтра ребятам.

Я ставлю сумку на стул. Отворачиваюсь, чтобы снять пальто.

— Хорошо, мам.

Сажусь к ней на кровать. Мама рассказывает сериал, путает героев, сама над собой смеётся. Я тоже улыбаюсь. Она уже закончила, а я всё не выпускаю её руку; приходится сделать вид, что рассматриваю ногти.

Перед сном приходит сообщение Елены Петровны: «Реквизиты получила. Завтра утром переведу».

Показываю маме. Она читает дважды, выдыхает.

— Вот видишь. Понемногу справимся.

У себя вынимаю фотографию из сумки. Улыбка мамы расплывается. В висках бьет тот смех, губы тянет тереть до крови. Прячу снимок под белье.

Телефон загорается. Пишет Данила.

«Не забудь завтра задачи. Третью я решил».

Под сообщением фотография тетради. В углу стола стоит нетронутая чашка, рядом мои позавчерашние монеты за чай.

Я увеличиваю снимок. Долго смотрю на эти монеты.

Потом выключаю телефон, не отвечая.

Умываюсь. Холодная вода не снимает вкус его кожи с губ. Ложиться в узкую кровать и думать о пальцах — предательство. Думаю всё равно.

Свет выключаю. За стеной мама уже дышит ровно. Я лежу на спине, ладонь на животе, обещаю себе не опускать её ниже. Обещание держится минуты три.

Представляю не ковёр и не смех. Представляю, как было бы без них: он один, дверь закрыта, берёт меня за затылок и целует так, как просил у библиотеки. Глубоко. Зло. Рука под блузку, на грудь, большой палец по соску. Я в этой картинке не отталкиваю.

Ладонь сама уходит под резинку. Мокро уже. Стыдно до слёз и всё равно веду пальцем ниже, нахожу клитор — чувствительный, припухший после целого дня, когда тело не выключалось. Кружу медленно, кусаю край подушки.

Думаю, как он стоит надо мной у кресла и говорит «Вик». Как сажает к себе на колени, а не на ковёр. Как его пальцы — те самые, солёные — оказываются там, где сейчас мои. Два. Медленно. Он смотрит в лицо и не ухмыляется. Говорит моё имя. Я в этой лжи двигаюсь быстрее.

Тру быстрее, сильнее, точно по той точке, от которой сводит бёдра. Представляю его рот на шее, стояк через джинсы у меня между ног, как он прижимает меня к двери прихожей уже без гостей и шепчет «не смей уходить». Оргазм приходит резко, с тихим всхлипом в наволочку, с судорогой в животе, с его именем, которое не произношу вслух.

Потом долго лежу, не вынимая руки. Пусто и гадко, и всё равно легче. Вытираю пальцы о простыню. Отворачиваюсь к стене.

Губы всё ещё помнят его руку. Я жду, пока это пройдёт. Не проходит.

Глава 6

Я просыпаюсь от удара.

Спросонья кажется, упал стул. Уже собираюсь перевернуться на другой бок, когда мама зовёт — имя у неё получается по слогам, как у человека, которому не хватает воздуха. Вскакиваю и сразу путаюсь в одеяле, бьюсь коленом о край кровати.

Мама на полу. Вцепилась в покрывало и пытается подтянуться, будто одеяло её выдержит. Подбегаю и только тогда понимаю, что под ногами мокро: стакан с тумбочки, она, наверное, хотела попить. Почему не позвала сразу, зачем ждала, пока упадёт.

Холод поднимается от живота к горлу так резко, что руки на секунду перестают слушаться. В ушах сначала пусто, потом наоборот слишком громко — её дыхание, моё, своё же, чужое.

— Мам?

Она поднимает глаза, открывает рот и не может ответить. Только смотрит.

Диспетчеру сначала называю не тот номер квартиры. Потом исправляюсь, повторяю адрес целиком, спотыкаюсь на подъезде. Она спрашивает про маму, и мне приходится замолчать, чтобы расслышать свои же ответы. Да. Нет. Сейчас посмотрю. Пожалуйста, только приезжайте.