Из аудитории выходит Марина.

— Ты на меня тоже пожаловалась?

Я убираю телефон в карман.

— Ты меня снимала.

— Господи, там даже лица почти нет. Я удалила.

— Только у себя? — спрашиваю, с трудом сдерживая раздражение.

— А где ещё? — Марина вскидывает брови.

Она раздражённо отбрасывает волосы. Рядом останавливается её подруга, смотрит то на неё, то на меня.

— Покажи.

— Я не обязана тебе телефон отдавать.

Знаю. Даже спорить уже нет сил.

— Тогда не говори, будто я должна тебе поверить.

Марина достаёт телефон сама, поворачивает экран. Пустая переписка. Я не успеваю разобрать название, она уже убирает руку.

— Всё. Успокоилась?

— Ты отправляла кому-нибудь ещё?

— Семенова, отстань. Разбирайся со своим Зверевым.

Она задевает меня сумкой. Её подруга задерживает взгляд на моём предплечье. Подтягиваю рукав. Зачем прячу? От стыда жарко, хотя виновата не я.

На паре открываю тетрадь с самого начала. Ещё ровные записи, аккуратно выделенные определения. Между страницами квитанция из аптеки, которую забыла выбросить. Дата за несколько дней до маминого приступа.

Тогда мне казалось, что самая большая проблема — где взять деньги.

Мама жива. Расправляю угол тетради. Почему тогда хочется забиться под стол и переждать всех?

Лена наклоняется ко мне:

— Тебе воды?

Качаю головой. Потом всё же беру её бутылку. Один глоток получается, второй тоже. Она отворачивается к доске, словно ничего особенного не произошло.

На экране телефона появляется неизвестный номер. Первое сообщение — знак вопроса. Следующее спрашивает, свободна ли я вечером.

Мой номер раздавали ещё до этой рассылки. Я помню объявление, помню, как просила убрать. Хочется наорать. Голосовым, длинным, до сорванной глотки.

Вместо этого сохраняю сообщение и блокирую номер.

Телефон кладу экраном вниз. Он снова загорается, и я вздрагиваю всем телом. Но это больница напоминает время посещения. Обычное уведомление.

До конца пары остаётся двадцать минут. Преподаватель просит объединиться по двое, и Лена без вопроса придвигает свой лист. Она ещё здесь. Уйдёт после задания.

В первом примере Лена ошибается, и я показываю, где. Исправляет, поворачивает тетрадь: теперь так? Говорю, что да. Собственный голос удивляет. Ответила громко, Лена услышала.

Не шёпот. Не плач.

Кто-то с соседнего ряда оборачивается, и я опять прикрываю тетрадь. Ответ уже записан, пускай. Обвожу номер. Рядом следующая задача, её надо успеть хотя бы начать, пока не кончилась пара.

Шея затекла, больно повернуться. Лене скоро на работу. Она договаривается встретиться вечером и несколько раз повторяет, чтобы я звонила, если что. Обещаю набрать после больницы. Встаёт, а я чуть не хватаю её за рукав.

На выходе Лена возвращается за забытым шарфом и заодно кладёт мне в сумку булочку. Я пытаюсь возразить, но она застёгивает молнию.

— Съешь в автобусе. Там никто тебя не знает.

Я хочу сказать, что она этого не знает. Сдерживаюсь. Лена весь день со мной, а я опять цепляюсь к словам. Дотрагиваюсь до её рукава.

— Спасибо.

Она накрывает мои пальцы. Руку не отнимаю. Нужно ее тепло, знакомое, Ленкино.

От университета до остановки семь минут. Нужно только выйти.

Данила стоит возле ворот.

Узнаю его и ускоряю шаг, прежде чем успеваю подумать. Сумка сползает, поправляю ремень и останавливаюсь. Данила стоит у ворот.

Тело узнаёт раньше глаз. Грудь тяжелеет. Колени слабеют на ровном асфальте. Хочу пройти мимо. Хочу врезаться в него лицом.

— Вика.

Останавливаюсь в шаге.

— Посмотрел?

— Я хотел поговорить.

— Сегодня все хотели. Можешь занять очередь.

Он смотрит на пятно на моей чёрной футболке. На красную полосу у меня на руке.

Взгляд скользит по мокрой ткани на груди. Я чувствую его кожей, как тогда в холле. Соски отзываются от холода и от него. Ненавижу этот ответ.

— Кто это?

— А тебе какая разница? — отвечаю, прикрывая рукой мокрый рукав.

— Я был у куратора. Рассказал про записи. Про Кристину тоже.

— Поздравляю.

Его лицо дёргается.

— Это она отправила. Я понимаю, что ты не веришь, но…

— Верю.

Он замолкает.

— Допустим, верю. Заставлял ты. Записи сохранил ты. Что меняется? — спрашиваю, сжимая лямку сумки.

Данила опускает глаза.

— Ничего, — отвечает не сразу.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я тебя ненавижу, — добавляю, не дождавшись ответа.

Вру. Ненавижу и хочу, чтобы взял за затылок, как ночью. Оба слова правдивые. Произношу только одно.

Он делает движение ко мне. Я отступаю, но он успевает взять меня за руки.

Тепло его ладоней. Знакомое. Пульс в пальцах. Между ног тянет сразу, коротко, предательски. Хочу вырваться. Хочу, чтобы сжал крепче.

— Подожди. Пожалуйста.

— Отпусти.

Он сжимает пальцы на больном предплечье. В глазах вспыхивает белое, дыхание застревает. Опять держит. Опять я не могу уйти.

Выдёргиваю руку и бью его по щеке.

В ладони обжигает. Голова Данилы дергается, пальцы разжимаются. У него на щеке красный след, у меня звон в ушах. Отскакиваю.

Ладонь горит. Помнит его скулу. Помнит, как гладила эту щеку ночью. Сейчас ударила. Обе памяти в одной кости.

— Я сказала отпустить.

Он стоит неподвижно.

— Прости.

— Не подходи ко мне. Не жди у дома. Ещё раз удержишь — вызову полицию.

Он собирается ответить, но я уже ухожу к остановке. За поворотом не выдерживаю, оглядываюсь. Всё ещё у ворот. Тогда почему я смотрю и никак не могу отвернуться?

Смотрю на его рот. На красный след своей ладони. Представляю на секунду, что не бью, а целую туда же — зло, до крови, как он целовал меня. Представляю и иду дальше, пока ноги слушаются.

В автобусе достаю телефон и пишу Лене: «Вышла. Еду к маме».

Глава 13

Щека горит, когда Вика скрывается за поворотом.

Ладонь ещё чувствует её запястья. Тонкие. Пульс бил мне в пальцы. Стояк поднялся в ту же секунду, когда она сказала «ненавижу» — потому что смотрела на рот, а не в сторону. Пощёчина отрезвила хуй знает насколько. В штанах всё равно тесно.

Ладони помнят её запястья. Отпустить просила, я прекрасно слышал. Собирался договорить, а она уходила. Остановиться до сих пор не могу.

Пощёчина оказалась понятнее слова.

Хочу, чтобы ударила ещё. Хочу вжать в стену и вылизать ей ладонь. Хочу, чтобы больше никогда меня не касалась. Три мысли в одной щеке.

У ворот кто-то смеётся. Поворачиваюсь так резко, что парень с телефоном отступает. Он вообще смотрел в другую сторону.

Видел не все.

Утром час провёл у куратора. После увидел Вику с Леной в коридоре. Спрятался за дверью: при всех подходить нельзя. Удобное объяснение.

Стоял за дверью. Помогал, блядь.

Смотрел, как качается сумка у бедра. Как мокрая футболка липнет к груди. Думал о сосках под тканью и о том, что не имею права думать. Стоял с камнем в штанах за учебной дверью. Герой.

В кабинете спрашивали иначе.

— Вы заставляли её поднимать бумаги? — куратор перестала листать распечатки и посмотрела на меня.

— Я их уронил, — ответил, дёрнув манжету.

Куратор остановила запись.

— Я спросила не об этом.

Пришлось ответить.

Она не позволила начать с Кристины. Сначала были мои сообщения, объявление с телефоном, ролики. Потом вчерашняя рассылка. Я сидел напротив, впервые слушая свои объяснения без Максова смеха на заднем плане.

Договор про деньги тоже назвал. Сказал, что долг отменил ещё в воскресенье. Она записала и попросила не связывать это с жалобой Семеновой. Будто я уже успел предложить обмен.

Сжал колено под столом. Не предлагал ведь, какого хера? Только про деньги зачем-то сказал первым.

Под столом член тяжёлый от одной мысли, как она стояла на ковре. Куратор включает звук — моё «поцелуй». Слышу и вспоминаю, как дёрнулся тогда. Слышу и хочу провалиться.