Куратор попросила показать сообщение, которое я написал в понедельник. Я нашёл скриншот. Положил телефон на стол так, чтобы она прочитала сама.

— Прочитайте вслух, пожалуйста.

— Вы же видите.

Она ждала. Пришлось произнести про репетитора, про спектакль, про обиженную девочку. На последнем слове я запнулся.

— Вы понимали, что это продолжит обсуждение?

Сказал, что был зол. Она снова спросила, понимал ли я.

Да. Понимал. Более того, на это и рассчитывал. Хотел успеть выставить её смешной прежде, чем кто-нибудь заметит, что мне самому плохо.

Что я кончал на её запах в пустой комнате. Что люблю. Что от слова «шлюха» до сих пор стоит и тошнит вместе.

Вентилятор дул прямо на стол, гонял лист. Куратор придержала бумагу, глядя на меня, а я уставился на её палец. Скажи уже, что можно идти, пожалуйста.

Потом спросил, когда будут разговаривать с Викой. Куратор ответила, что обсудит это с ней напрямую.

— Я могу присутствовать.

— Зачем?

Чуть не ляпнул, что останусь, поддержу. А ей каково будет про понедельник рассказывать при мне? Она и в лицо-то едва смотрит. Оттянул ворот, сглотнул. Куратор не торопила, от этого хуже.

Хотел услышать каждое слово. Перебить. Сказать, что было иначе. Хотя помнил, как было.

Как трахал её рот языком и потом утром выставил за дверь. Как есть.

— Она сама решит, кто ей нужен рядом, — сказала куратор.

До лестницы дошёл злой. Она всё решила про меня, нахуя спрашивала? Про телефон вспомнил, когда посмотрели: не заблокировал, так и нёс перепиской наружу, всем показывал. Охренеть.

Никто не шёл за мной. Никто не пытался оправдаться. Я стоял в коридоре и злился ещё сильнее.

— Данила.

Макс подходит со стороны парковки. Алекс рядом, руки в карманах. Оба смотрят на мою щёку.

След её ладони. Хочу, чтобы видели. Хочу спрятать.

— Искали тебя, — говорит Макс. — Как прошло?

— Как думаешь?

— Меня завтра вызывают.

Алекс фыркает.

— Репетиторша твоя теперь всем устроит. Мало ей сегодняшнего цирка.

Хватаю его за ворот и толкаю к ограде. Металл звенит. Алекс ударяется затылком, пытается отодрать мои пальцы.

— Ещё раз.

— Ты охренел?

— Про цирк, сука, повтори.

Макс вцепляется мне в предплечье.

— Отпусти его!

Я отталкиваю Алекса. Тот поправляет куртку, вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит уже без улыбки.

— Ты сам нам записи скидывал. Сам ржал. Теперь что, все должны угадать, когда у тебя любовь включилась?

В животе горячо, в ушах гудит. Попал, сука. До хруста в костяшках хочется заткнуть.

Любовь. Слово как удар под дых. И как рука на члене. Оба сразу.

— Копии снеси. Нахер все.

— Удалил я. Вчера ещё.

— И ту картинку с её матерью, — добавляю, почувствовав тошноту.

— Не я делал!

— Пересылал?

Он отворачивается.

Макс смотрит на меня.

— Кристину я понял. Но остальное мы вместе делали, Даня. Ты это там сказал?

— Сказал.

У него дёргается щека.

— И про меня? — Макс перестаёт смотреть мне в глаза.

— И про тебя, — отвечаю, чувствуя его руку на плече.

Макс убирает руку с моего плеча.

— Я вчера тебе помогал.

— Помню.

Он ждет, что прикрою. Я так же ждал от Вики после оплаты операции.

— Про вчерашнее я тоже сказал, — добавляю.

Алекс бросает, что с нами обоими невозможно разговаривать, и уходит. Макс остаётся.

— Она тебя послала?

Смотрю туда, где исчезла Вика.

Губы. Сумка. Мокрый рукав. Хочу догнать и трахнуть в подъезде до слёз и извинений. Хочу, чтобы села в автобус и больше никогда меня не видела.

— Не трогай её, — говорю слишком резко. Макс вскидывает голову, но я уже иду к машине.

Водитель спрашивает адрес. Чуть не называю её подъезд. Сжимаю кулак в кармане.

— Домой.

Родители возвращаются завтра. Мама утром прислала время прилёта и попросила ответить насчёт занятий. Я напечатал «потом» и стёр. Убираю телефон, ничего не отправив.

В спортзале пахнет резиной. Натягиваю перчатки, даже не включив основной свет. Груша качается после первого удара. После второго приходится шагнуть за ней.

Бью и вижу её рот. Бью и вижу ковёр. Бью и вспоминаю, как она сжималась на моих пальцах. Груша не стонет. Мне нужно, чтобы стонала.

Груша уходит от удара, а я чуть следом не падаю. Вынес плечо, тренер заебался поправлять. Возвращаюсь в стойку, растираю запястье. Болит. Хватит. Всё равно поднимаю руки.

Упираюсь ладонями в колени. Воздуха не хватает. Пот капает на пол.

В голове всё ещё её голос.

«Заставлял ты. Записи сохранил ты».

Снимаю перчатки зубами и здоровой рукой. Сажусь у стены. Легче не стало. Чужие телефоны целы, копии тоже.

В зале стояк на мокрые штаны. Смешно. Трахать грушу не буду. Жить с этим — буду.

Звонит Кристина.

— Ты меня подставил, — говорит вместо приветствия.

— Правда? — спрашиваю, опуская перчатки на пол.

— Мне из университета написали. Ты что наговорил? — Кристина почти кричит.

— То, что случилось, — отвечаю, сжав больное запястье.

— А про её нападение сказал? Она меня к стене швырнула!

Вспоминаю красную полосу на Викиной руке.

— Ты её трогала?

— Она первая полезла! Спроси кого угодно.

В трубке звякает чашка. Крис что-то пьёт, пока мы разговариваем. Почему-то думаю о Вике: доехала до больницы или ещё нет? Что она скажет матери, когда та спросит про голос?

— Я приеду.

— Даня, давай спокойно…

Отключаюсь.

Прошу водителя ехать быстрее. На жёлтом он тормозит, я уже готов орать, но перед капотом появляется коляска. Замолкаю. Растираю ноющее запястье и жду зелёного.

Кристина открывает сама. На плече кардиган, волосы убраны. За её спиной светлая прихожая, зеркало, мои ботинки в отражении.

— Наконец-то можем нормально поговорить.

— Можем, — отвечаю, не замечая её протянутой руки.

Она пропускает меня в гостиную. На диване лежит телефон. Кристина забирает его раньше, чем садится.

Грудь в вырезе. Раньше бы смотрел. Сейчас смотрю и вижу другую грудь — Викину, под мокрой футболкой у ворот. Член реагирует на ту, которой нет в комнате.

— Ты понимаешь, что она делает? Строит из себя жертву, а сама…

— Ты рассылала записи из моего телефона, — перебиваю, глядя ей в глаза.

— Из твоего. Не я её унижала. — Кристина подаётся вперёд.

— Я это уже признал, — отвечаю; челюсть сводит от каждого слова.

Она на секунду замолкает.

— И что теперь? Хочешь, чтобы я тоже перед всеми унижалась?

— Удали всё, что осталось. Напиши тем, кому отправляла отдельно.

— Я никому отдельно не отправляла.

— Тогда скажи это куратору. — Сжимаю пальцы на перчатке.

Кристина кладёт телефон экраном вниз.

— Твой отец знает, чем ты занимаешься? Звереву сейчас только скандала с какой-то девкой не хватало.

— Отца, блядь, не трогай.

Она замечает. Конечно, замечает. Подходит ближе, голос становится мягче.

— Даня, ты можешь всё остановить. Скажи, что вы поругались, что она преувеличивает. Семьи договорятся. Зачем тебе это?

Смотрю на её руку у меня на груди.

Ее ноготь цепляет ворот. Я отцепляю палец за пальцем. Накрывает отвращением, будто снова услышал свой понедельничный голос. Нет уж. Хватит, блядь.

Кожа не та. Запах не тот. Даже злиться на неё хочется без стояка. Весь стояк — Викин. Даже здесь.

— Мы не сойдёмся, Крис.

Она отдёргивает руку.

— Да кому ты нужен с этой истерикой? Бегаешь за своей шлюхой…

Моя ладонь оказывается у неё на горле раньше, чем она договаривает.

Прижимаю к стене. Кристина хватает меня за запястье, царапает. Я вижу её раскрытый рот и собственный большой палец возле подбородка.

Слово «шлюха» — Викино. Моё. То, которым я её ударил утром в постели. Слышать его из другого рта нельзя. Рука сама.

— Не смей…

Она не может ответить.

Отпускаю.