— С тобой да.

Он отворачивается к стоянке. Между нами проходят женщина с пакетом и мальчик, который волочит по асфальту игрушечную машину. Я жду, пока они отойдут.

— Это из-за чата?

— Вика.

— Чтобы я забрала жалобу? Сказала, что всё было шуткой? — От вопроса немеют губы.

— Ничего забирать не надо.

— Тогда напишешь это. На обоих экземплярах. Без новых условий.

Он смотрит, раздувая ноздри. Челюсть перекатывается под кожей.

— Напишу, — выдыхает сквозь зубы.

— И ещё, — говорю, пока он не сел за руль. — Деньги не означают, что между нами всё нормально.

Его пальцы сжимаются на дверце.

— Я понял.

— Ты можешь через час сказать, что я неблагодарная. Поэтому говорю сейчас.

— В машину садись, Семенова.

От его тона плечи сами поднимаются. Расправляю их, давлю ремнем сумки на ключицу. Все тот же Данила. Утром смотрел, как я реву. Потом четыре часа сидел рядом. Поди разбери, от чего сейчас сильнее трясет.

Я помню и то и другое.

Открываю дверь сама.

Всю дорогу обратно я жду, что он передумает. Остановится, усмехнётся, спросит, неужели я опять поверила. Данила ведёт молча. Я проверяю новости от больницы и отвечаю Лене: «Операция прошла. Собираюсь домой».

Она присылает: «К себе?»

Пишу: «Да».

Перечитываю ответ.

Дома первым делом достаю расписку. Данила приносит свою, садится за кухонный стол. Я стою, не снимая куртки, и читаю каждое слово, которое появляется под его рукой.

Он подтверждает, что освобождает меня от возврата ста пятидесяти тысяч и от обязательства жить у него неделю. Никаких встречных условий. Дата, подпись. На обоих листах одинаково.

— Оплата занятий отдельно, — напоминаю.

— Знаю, — он отбрасывает ручку.

— Я продолжу готовить тебя к пересдачам, — говорю, удерживая лист за края.

— Всё ещё собираешься приходить? — он вскидывает голову.

— Закончить работу, — уточняю, чувствуя, как краснеют щёки.

Фотографирую оба листа. Свой убираю в папку. Руки всё ещё дрожат, и край бумаги долго не попадает в прозрачный карман. Данила наблюдает.

— Теперь веришь?

— Теперь у меня есть написанное.

— А если я попрошу остаться?

Поднимаю голову. Вопрос почти обычный. Так мог бы спросить человек, к которому я сама приехала на выходные. На плите стоит сковородка с недожаренными яйцами. Я смотрю на неё и вспоминаю утреннюю картинку с маминым лицом.

— Я хочу домой!

Он резко отодвигает стул.

—Это мы уже обсудили!

Наверх поднимаюсь одна. Вещей немного: свитер, бельё, зарядка. Фотографию заворачиваю в футболку. На кровати остаётся вмятина от сумки, и я машинально разглаживаю покрывало. Потом останавливаюсь. Пусть будет вмятина.

Перед уходом возвращаюсь к столу.

— Записи.

Данила достаёт телефон.

— Не только сегодняшний, — уточняю. — Из университета тоже. И где гости.

Он поднимает на меня взгляд.

— Всю, блядь, галерею?

— Ты заставил меня всё это запомнить.

Некоторое время слышно только, как гудит холодильник. Потом Данила разворачивает экран ко мне и открывает галерею. Я узнаю лестницу, чашки на столе, спину. Хочется отвести глаза. Заставляю себя смотреть до конца.

Удаляет ролик из переписки с Максом, затем сохранённые видео. Показывает очищенную папку удалённых. На чужих телефонах копии остались.

— И больше не снимай меня.

— Хорошо.

— Я не заберу жалобу.

— Ты уже сказала.

Застёгиваю сумку. Теперь можно уйти. Сумка режет пальцы. Перехватываю ручки, не двигаюсь. Смотрю на его рот, отвожу глаза. Черт, уходи уже, Вика.

— За маму спасибо.

Он поднимает глаза.

— А за всё остальное?

— Ты правда хочешь услышать?

Данила подходит. Ручки сумки впиваются в ладони, но я чувствую только тепло от его груди. Пульс бьет в горло.

— Я хочу, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня без этого лица.

— Тогда дай мне причину.

Данила подходит, и я забываю, что собиралась сказать. Он смотрит на мои губы. За ним

открытая дверь, у порога кроссовки. Можно обойти его. Я вижу, куда поставить ногу, но стою.

— Вика...

Он наклоняется. Его дыхание касается щеки, у меня обрывается вдох.

Данила целует меня.

Не мягко. Не «на пробу». Как человек, который два года это копил и больше не будет

спрашивать.

Рот горячий, жадный, сразу открытый. Он ловит нижнюю губу зубами — коротко, до

вспышки — и сразу углубляет поцелуй, язык толкается в рот так, будто ему мало воздуха,

мало меня, мало всего, что я ещё не отдала. Сумка падает с плеча, ударяется о ногу. Я даже не

вздрагиваю. Пальцы сами вцепляются в его футболку на груди, сминают ткань, чувствуют под

ней жар и жёсткое сердце.

Он прижимает меня к краю стола. Бедро входит между моих ног — не случайно, плотно,

до упора. Я чувствую его стояк через джинсы сразу, тяжёлый, уже твёрдый, и от этого внизу

сжимается так резко, что в глазах темнеет. Стону ему в рот. Он отвечает низким звуком и трётся бедром выше, прямо туда, где у меня уже мокрое бельё. Искры по позвоночнику. Колени разъезжаются сами.

Рука на затылке — пальцы в волосах, тянет назад, открывает шею, не отпускает рот.

Второй рукой сжимает талию, потом выше, под свитер, на голую кожу. Ладонь обжигающая.

Большой палец проводит под косточкой лифчика, не забираясь ещё, только обещая. Соски

твердеют так, что ткань становится пыткой. Я выгибаюсь ему навстречу, грудью в грудь, и

чувствую, как он вздрагивает.

Поцелуй становится ещё злее. Он пьёт меня. Язык, зубы, дыхание вперемешку. Губы

мокрые, опухшие уже через минуту. Слюна на подбородке. Мне плевать. Хочу ещё. Хочу,

чтобы он забрался мне в рот глубже, чтобы не осталось места думать про маму, про жалобу,

про адрес на договоре. Между ног пульсирует жадно, по-щенячьи, я трусь о его бедро сама,

стыд отстаёт на три удара сердца.

— Блядь, Вик, — выдыхает он в губы и сразу берёт снова, как будто имя тоже было

поцелуем. Его стояк упирается мне в живот, когда он чуть приподнимает меня на стол. Я обхватываю его бок коленом. Чувствую, какой он твёрдый, какой горячий даже через джинсы, и

представляю на секунду, как это было бы без ткани — и от этой картинки меня прошибает так,

что пальцы на его плечах белеют. Он жмёт бёдрами в ответ, ритмично, почти как если бы уже

был во мне. Мокрый след, наверное, уже остался на его ноге. Мне должно быть стыдно.

Вместо стыда — адское, тупое хочу.

Он целует угол рта, нижнюю губу, снова глубоко. Рука под свитером накрывает грудь

поверх белья, сжимает. Я вскидываюсь, стон ломается. Сосок между его пальцами даже через

тонкую ткань — и я готова кончить от этого, как дура, стоя с расстёгнутой

сумкой на полу.

Дверь позади него всё ещё открыта. Кроссовки у порога. Можно отказаться. Я притягиваю его за шею ближе и целую сама — жадно, мокро, с зубами, как он. Чтобы он понял: причина есть. Что я смотрю на него. Что тело уже сдалось и орёт громче головы.

Он рычит в поцелуй и прижимает меня так, что стол сдвигается. Чашка где-то звякает. Его

ладонь скользит вниз по животу, к краю джинсов, большой палец цепляет пуговицу — и

замирает. Не расстёгивает. Только держит там, где пульс бьётся ниже пупка, и целует ещё

глубже, ещё злее, будто если отпустит рот — я исчезну.

Я не исчезаю.

Дышу им.

Держусь за него, как за единственную твёрдую вещь в этой кухне.

Когда он всё-таки отрывается, нитка слюны тянется между ртами. Губы горят. Подбородок

мокрый. Глаза у него чёрные. Стояк всё ещё вжат мне в бедро, и я не отодвигаюсь.

— Вот, — хрипло говорит он. — Смотри.

Я смотрю.

И больше не могу сделать то лицо, которого он не хотел.

Глава 9

На секунду я перестаю понимать, где стою.

От поцелуя не сразу соображаю отпустить сумку. За спиной край стола, и я вспоминаю расписку. Только что подписал, разрешил уйти, а я целуюсь с ним.