Вечером Лена приносит контейнер с гречкой. Ставит на кухне, достаёт из сумки зарядку. Я машинально спрашиваю, надолго ли она.

— До автобуса.

— Можешь не сидеть со мной из жалости.

Она медленно закрывает молнию на сумке.

— Я злюсь на тебя. Очень. Но ужин от этого никуда не делся.

Я отворачиваюсь к раковине. У неё на ладони чернила: видимо, писала номер кабинета. Она сегодня была на парах, отвечала, куда-то ходила.

— Тебя из-за меня трогают.

— Я вижу.

— Если тебе нужно отойти... — выдавливаю, уставившись в тарелку.

— Не выгоняй меня заранее, ладно?

Сажусь напротив. Рассказываю про звонок с приёма, про работу. Лена слушает, потом открывает свои записи и выписывает время, когда может остаться с мамой, если мне предложат смену.

— Я не смогу каждый день, — предупреждает.

— Я и не прошу.

— Знаю. Поэтому сама говорю.

Мы едим остывшую гречку. Я впервые за день доедаю всё.

В четверг нахожу две платные уборки. Женщина по телефону перечисляет комнаты и спрашивает, есть ли свои перчатки. Я говорю, что есть, хотя их нет. Покупаю по дороге. Считаю остаток после проезда и снова сверяю с суммой курса.

Цифры не сходятся даже близко.

Домой возвращаюсь с красными руками. Мама берёт у меня пакет с хлебом.

— Ты больше не ходишь на пары? — мама перестаёт разбирать пакет.

Сажусь, не разуваясь.

Рассказываю. Про заявление, холл, бумаги Данилы. Пропускаю ночь с ним, но всё остальное впервые говорю без «не волнуйся».

Мама долго молчит.

— Почему ты одна это решала?

— Я хотела, чтобы тебе стало лучше.

— А мне теперь как спрашивать о тебе, если ты каждый раз говоришь, что всё хорошо?

Я закрываю лицо руками.

Мама гладит меня по голове и вдруг закрывает рот рукой. Я сначала не понимаю, почему перестала, потом вижу плечи. Она плачет. Хватаюсь за колени, чтобы не затрясти её: мам, не надо, пожалуйста.

— Ты можешь подать другое заявление? — спрашивает.

— Не знаю. Узнаю.

В пятницу узнаю, что приказ не подписали. Несу отзыв, жду отметку на своей копии. Куратор говорит, что уход остановили. Про учёбу будем решать отдельно, но сейчас я хотя бы числюсь студенткой.

Перед осмотром поправляю маме шарф. Рядом мужчина ругается из-за парковки. Завидую его раздражённому голосу.

Когда нас вызывают, я поднимаюсь раньше мамы и сразу тяну её за руку.

— Подожди, — просит она.

Убираю руку. Мама встаёт, опираясь на стул, и я жду рядом, хотя ноги уже готовы бежать дальше. Это я тороплю её, как будто она нарочно медленно поднимается.

На приёме первым делом выкладываю отказ фонда.

Врач отодвигает лист, чтобы освободить место для выписки.

— Сначала послушаю Ольгу Викторовну.

Перебиваю маму, когда рассказывает про сон. Про лестницу тоже уточняю, пока врач не поворачивается обратно к ней. Ладно, подожду. Начинаю записывать вопросы сзади на заявлении, чтобы не забыть.

Пишу мелко, неровно. Мама касается моего запястья, когда я слишком сильно нажимаю ручкой.

— Бумагу порвёшь.

Ослабляю пальцы. Слушаю дальше. Мне нужно запомнить, что спросить у другой программы, когда они наконец ответят.

Врач меняет назначения и советует другую программу, заявку принимают. Когда место будет, неизвестно. Уцепляюсь за возможность перезвонить, а мама уже тянет меня к выходу. Подставляю ей руку. Всё, идём, знаю, устала, я сейчас договорю только.

Дома считаю таблетки в упаковке. На ближайшие дни хватает. На частный курс денег нет.

— Это из-за меня, — говорю маме.

— Что именно?

— Всё.

Она устало закрывает глаза.

— Я заболела раньше твоего приёма, Вика.

— Но я могла прочитать.

— А если бы потом попросили ещё что-нибудь?

Я молчу. Не знаю. В понедельник я тоже думала, что нужно только прочитать.

Кладу маме голову на плечо. Гладит меня, просит сварить суп, хоть какой-нибудь. Поднимаюсь к холодильнику: посмотрю, что осталось. Мне легче, что попросила. Уж с этим справлюсь, поужинаем, остальное пусть до завтра.

В субботу приходит сообщение с незнакомого номера: «Курс восстановления вашей матери оплачен. Подтверждение направлено в клинику».

Я перечитываю. В голове сразу Кристинин голос. Мама ждёт хороших новостей.

Никому не отвечаю. Звоню по сохранённому номеру координатора.

Она проверяет заявку, просит подождать. Я стою посреди кухни, сжимая полотенце.

— Да, оплата поступила вчера. Программа на шесть месяцев, по назначениям врача. В понедельник согласуем начало.

— Фонд? — пальцы впиваются в полотенце.

— Нет. Другой плательщик, — координатор отвечает осторожно.

— Кто? — переспрашиваю, перестав дышать.

Имя плательщика не говорит, он попросил. Ладно, пришлите тогда условия. Проверяю фамилию в письме, да, точно мамина, и спрашиваю, придётся ли возвращать деньги. Больше я на красивое обещание не соглашусь, пусть объяснят сразу.

— Нет. Для вашей семьи это безвозмездная оплата.

Место за нами сохранили.

Сажусь на пол с полотенцем.

Мама зовёт из комнаты. Не сразу отвечаю. Боюсь сказать вслух раньше, чем пойму каждую строчку.

Потом иду к ней.

— Оплатили.

Мама надевает очки, читает, возвращается к началу. Стою рядом, наконец могу вдохнуть полной грудью.

— Кто?

— Не сказали.

Думаю про Данилу. Как держал тот лист, как велел объяснять маме самой. Перед глазами даже край бумаги, загнувшийся возле его пальца. Пытаюсь отогнать, но вспоминается всё равно.

— Ты думаешь, он? — спрашивает мама.

Качаю головой.

— Я не знаю.

От мысли о нём теплеют ладони. Обиднее всего именно это: ещё не знаю, кто перевёл деньги, а уже хочу верить. Зажимаю губы. Нет, его слова я тоже помню, никуда они не делись.

Возвращаюсь на кухню. Открываю его заблокированный контакт. Долго держу палец над экраном.

Потом закрываю.

Пишу Лене: «Мамин курс оплатили. Позвоню».

Ответ: «Жду».

Убавляю огонь, достаю тарелки. Маме оплатили курс. Университет, работу и себя ещё нужно собрать.

Даниле я сегодня не напишу.

Глава 18

Монета катится мимо моего ботинка.

Вика даже не оборачивается. Лена уводит её к выходу, а я смотрю на мелочь возле ножки стула. Кто-то позади хмыкает. Не успеваю увидеть кто.

— Довольны? — спрашиваю, сдавив зубами щёку.

— А ты нет? — Алекс растягивает рот в улыбке.

У него в руке телефон. Я мог остановить его раньше. В понедельник. В тот четверг. Когда сам впервые отправил снимок Семеновой.

Сейчас закрываю объектив ладонью.

— Убрал, сука.

— Она сама ушла. Мы тут при чём?

Сжимаю кулак, Алекс дергается назад. Разжимаю. Он тут же скалится, и во рту появляется горечь. Ссыкло. Я ведь сам его таким вырастил.

В кабинет кураторки вхожу без приглашения. Она поднимает голову от бумаг.

— Семенова подделала материалы? — спрашивает прежде, чем я успеваю открыть рот.

— Нет, — отвечаю, сжав лист пополам.

— Тогда почему ей предложили подписать такое заявление? — Куратор отодвигает бумаги и смотрит прямо на меня.

Кладу на стол свою копию. Вчера не отправил её Максу. Сегодня уже поздно делать вид, что это просто семейный разговор.

— Отец распорядился. Я передал.

— Вы ей угрожали?

Я смотрю на строчку про ревность.

— Да.

Рассказываю про программу, комиссию, лестницу. Куратор просит записать. Пишу все, с именем отца.

Дома отец уже знает.

— Даже этого не смог, — говорит вместо приветствия.

— Она не будет извиняться.

— Зато освободила нам время. Сама решила вопрос с университетом.

Он поправляет манжету. Я вспоминаю, как Вика держала папку у груди.

— Мать её оставь в покое.

— Благотворительная заявка отклонена. Я не собираюсь повторять.

— Я найду деньги.

— Попробуй, — отец криво усмехается.

Он возвращается к разговору по телефону. Я стою перед ним ещё несколько секунд. Потом ухожу. В этот раз он даже не повышает голос.