Первый лист. Моё имя. Я ночью сложила всё в нужном порядке, чтобы не думать здесь. Читаю начало про себя, ловлю воздух ртом.

— Ну? — торопит Кристина. — Мама ждёт хороших новостей.

Рядом кто-то перестаёт смеяться.

У меня леденеет язык. Она знает. Сука, знает про маму.

Вчера это было на нашей площадке. Сегодня Кристина повторяет перед всеми, улыбаясь.

Я представляю маму за кухонным столом. Она сейчас, наверное, проверяет звук на телефоне, чтобы не пропустить координатора. А здесь ждут, когда я заплачу за этот звонок своим голосом.

Лист шуршит в руках. Я прижимаю его к папке.

— Не спеши, — говорит Лена.

Кристина косится на неё.

— Она сама согласилась. Тебя кто спрашивает?

Папка дрожит в руках. Алекс поправляет хват, выбирает кадр. На записи я буду одна, с листком, сама читаю. Ни отца Данилы, ни маминых лекарств. Только я. Очень удобно.

Я смотрю на Данилу. Он смотрит на неё. Но это ничего не меняет: лист принёс он.

— В воскресенье я включила запись на приёме Зверевых, — говорю.

Голос петушится. Прижимаю язык к зубам, пробую вдохнуть глубже. Кристина смотрит на дрожащий лист. Пусть смотрит.

— Представленные сообщения настоящие. Их полные версии и объяснения участников переданы куратору. Я не стану называть их подделкой.

Кристина перестаёт улыбаться.

— Семенова, — начинает заместитель декана.

— Я отвечу за то, что сделала на приёме. Но это не отменяет того, что делали со мной.

— Она опять устраивает шоу, — бросает Марина.

— Ты снимала стаканчик с монетами. Покажи полную запись.

Марина соскальзывает с подоконника.

— У меня ничего нет.

— Значит, не рассказывай, чего там не было.

Я поворачиваюсь к Кристине. Она близко, мне не нужно повышать голос.

— Ты писала, чтобы сначала довели меня, а потом снимали. Антон сохранил переписку. Девушка из вашей беседы готова подтвердить её.

— Ты больная. Тебя лечить надо.

Она тянется к папке. Я прижимаю её к груди. Лена встаёт сбоку, куратор отводит Кристинину руку.

— Достаточно. Все в кабинет.

— Я её не трогала! — Кристина смотрит уже на телефоны. — Вы видели?

Язык липнет к нёбу. Смотрю на телефоны, на Кристинин рот: она уже говорит свою версию. По новой. Сейчас все начнется опять. В ногах такая тяжесть, что больно стоять.

— Я ухожу, — говорю.

— В кабинет, Виктория, — повторяет заместитель декана.

— Из университета.

Лена резко берёт меня за локоть.

— Не решай сейчас.

Но я уже произнесла. Мне хочется закончить хоть что-нибудь самой. Забрать сумку и больше не входить в этот холл, не угадывать, куда направлена камера.

В кабинете стоит длинный стол. Куратор предлагает присесть, наливает мне воды. Я остаюсь у двери.

— Вы можете продолжать обучение, пока идёт разбирательство, — говорит она. — Никто вас сейчас не отчислил.

— А завтра снова выставят стул?

Она не отвечает сразу.

Заместитель декана достаёт чистый лист.

— Если решение окончательное, заявление оформляется письменно.

Я беру ручку.

Лена произносит моё имя. Я знаю этот голос: так она просила не отправлять презентацию на приём. И снова не слушаю.

Пишу «по собственному желанию». Рука дёргается на последнем слове.

На слове «желанию» ручка заедает. Нажимаю сильнее. Учиться хочу. Домой хочу. Хочу, чтобы отъебались уже все. Буква выходит черной, жирной, с дыркой посередине.

Подписываю. Забираю копию с отметкой о принятии.

Куратор задерживает меня у двери.

— Материалы о травле останутся в работе. Ваше заявление об уходе их не отменяет.

Киваю. Сейчас мне трудно даже сказать спасибо.

В коридоре Марина вытягивает шею, пытается прочитать верхний лист. Я переворачиваю папку.

— Подписала? — спрашивает она.

— Отойди, — выдыхаю, выставляя локоть.

— Народ, она подписала!

Кто-то строчит в телефон, и я пытаюсь возразить, но Лена уже отвечает за меня. Подписала заявление об уходе, слышите? Громко, чтобы отвернувшимся досталось. А я рада, что хоть сама могу пока помолчать.

Марина пожимает плечами.

— Какая разница? Всё равно ушла.

Прижимаю папку к животу: там крутит. Разница есть, есть, блядь. Только сил еще раз открыть рот уже не осталось.

На выходе Данила стоит всё там же.

— Вика.

Прохожу мимо. Он пахнет знакомо, даже здесь ловлю. Подкашиваются колени. Еще шаг к нему — и попрошу забрать меня. Давлю эту просьбу зубами, прохожу.

У гардероба меня догоняет смешок:

— Чаевые забыла.

По плитке катится монета. Я не оборачиваюсь. Лена выходит следом, сжимая мой локоть до боли.

На улице меня тошнит. Стою у стены, жду, когда отпустит. Лена держит волосы, хотя рвать нечем.

— Зачем заявление? — спрашивает она наконец.

— Не могла больше.

— Можно было выйти на сегодня. Подумать.

— Ты думаешь, я не понимаю?

Получается громко. Она отдёргивает руку.

— Я с тобой всю ночь. Я тебе помочь пытаюсь.

— Тогда не объясняй сейчас, какая я дура.

— Я этого не сказала.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки. За стеклянной дверью ходят люди, и я снова замечаю направленный на нас телефон.

— Пойдём отсюда, — говорит Лена.

Мы идём. Не миримся сразу. Её молчание рядом всё равно лучше, чем пустое место.

Координатор звонит, когда мы доходим до остановки.

Подтверждения от фонда не будет. Запланированное место в программе могут держать до конца недели, если мы найдём другой способ оплаты.

— Это окончательно?

— По этой заявке отказ. Я пришлю вам информацию письменно.

Я называю мамино имя, словно она могла перепутать. Ольга Викторовна Семенова. После операции. Дома, ждёт начала курса.

Женщина повторяет, что понимает.

— Не закрывайте место пока.

— До пятницы, Виктория.

Сажусь на скамейку. Всё-таки сделали.

Хочется вернуться. Прочитать любую Кристинину гадость. Только бы мама получила помощь.

Лена протягивает воду. Я не могу открыть крышку.

— Это я, — выговариваю. — Я сейчас всё испортила.

— Это они отказали.

Ленины слова доходят, но внутри все равно скребет: я. Я. Надавливаю кулаком на желудок, согнувшись над коленями.

Мама удивляется раннему возвращению. Говорю про отказ программы; об университете молчу.

Я набираю врача, который назначил восстановление. Спрашиваю, можно ли ждать, какие есть другие варианты. На середине начинаю плакать.

— Мы без лечения останемся?

Он просит не отменять назначенные лекарства и прийти на ближайший осмотр. Обещает обсудить доступные программы. Я слышу только пятницу.

До неё три дня.

Во вторник вечером ищу работу. Пишу, что умею объяснять математику, согласна убирать, могу с подносами. Рядом расписание маминых приёмов.

На целый день не выйду, в других местах опыта требуют. Соглашаюсь хоть на пробную смену. Лена спрашивает, сколько заплатят, и я только тут замечаю: про оплату не написали. Уточняю. Прочитали, ответа нет даже вечером.

В среду звонит координатор воскресного приёма, спрашивает, как мы подменили запись. Рассказываю. Больше меня на мероприятия не возьмут, сообщает сухо. Мне и самой неловко проситься.

— За ту смену заплатят?

Прижимаю телефон к уху, закрываю глаза. За смену. После всего. Щеки горят, но деньги нужны.

— За отработанное время. С вами свяжутся.

Антон пишет, что его отца тоже вызвали разговаривать. Спрашивает, как я. Я набираю длинный ответ, стираю и прошу сохранить все материалы. Он обещает.

Стараюсь не открывать чаты без дела. Всё равно вижу фотографию пустого стула с подписью про освободившееся бюджетное место. Рядом отметили Лену: «Следующая?»

Она присылает мне конспект без объяснений.

Во вторник собиралась разобраться с этой темой, пропущенной из-за больницы. Достаю тетрадь, ручку. Всё, что могу сейчас, — найти чистую страницу. Подержу открытой, вдруг соберусь. Нет, убираю обратно, сегодня не выйдет.