Во вторник вечером достаю часы, которые он подарил мне на совершеннолетие. Фотографирую коробку, документы, браслет. Ловлю себя на том, что протираю стекло рукавом, будто собираюсь похвастаться покупкой.

Отправляю запрос на оценку.

В среду называю предложенную цену грабежом. Человек напротив пожимает плечами. Я прошу больше. Он закрывает коробку и пододвигает обратно.

Выхожу с ней, дохожу до машины. Сижу за рулём минут десять.

Потом возвращаюсь.

Продажа вместе с остатком личных накоплений даёт нужную сумму. В пятницу перевожу двести тысяч за шестимесячную программу. Звоню координатору, пока деньги не подтверждают. Прошу сообщить семье об оплате, не называя меня.

— Это не заём? — координатор делает паузу, ожидая ответа.

— Нет. Никаких обязательств, — говорю, потирая голое запястье.

Кладу телефон экраном вниз. Через секунду переворачиваю. Вика еще не знает, даже знать не должна. А большой палец уже листает чат, ищет ее имя. Идиот.

Я всё равно жду.

Вечером отец замечает голое запястье.

— Где часы?

Отвечаю. Он некоторое время смотрит на меня, потом требует показать перевод.

Я показываю.

— Ты взял мои деньги, чтобы выставить меня идиотом?

— Часы ты подарил мне, — говорю, убирая руку со стола.

— Всё, что у тебя есть, я тебе дал.

— А я оплатил курс. Деньги уже в клинике.

Он хватает телефон. Я удерживаю, и мы на секунду оказываемся вплотную. Его пальцы сжаты на моём запястье.

— Отпусти, — говорю.

Рядом появляется мать.

— Пётр.

Отец разжимает руку. Смотрит на неё, потом снова на меня.

— Раз такой самостоятельный, собирайся. Документы возьми. Машина остаётся здесь.

Мать делает шаг ко мне.

— Подождите оба.

— Елена, не вмешивайся.

— Я вмешаюсь. Это мой сын тоже.

Отец поворачивается. Я подаюсь к матери: страшно за нее.

— Я уйду, — говорю.

Она просит меня остаться. Я поднимаюсь наверх. Складываю в рюкзак одежду, зарядку, ноутбук. Убираю паспорт во внутренний карман и возвращаюсь проверить его ещё раз.

У двери мать протягивает куртку. Я забыл её на вешалке.

— Позвони, где будешь.

Киваю. Ключи от машины оставляю на тумбе.

Отец говорит вслед, что семейная карта уже заблокирована. Проверяю только на улице. Правда.

До Макса дохожу пешком. Под конец начинается дождь. Когда он открывает дверь, я не сразу могу сказать, зачем пришёл.

— Можно пожить?

Он смотрит на рюкзак.

— Заходи.

Максова мать дает полотенце: «Поел?» Я вытираю лицо, задерживаю ткань у глаз. Горло сводит так, что не ответить. Мотаю головой, прячусь в полотенце.

Ночью слышу родителей Макса в коридоре. Мою фамилию. Стискиваю зубы: имеют право обсудить, кого пустили, а я всё равно злюсь.

Утром Макс ставит рядом кружку.

— Мои согласны на неделю. Дальше поговорим.

— Я заплачу.

— Сначала найди работу.

Я открываю рот и закрываю. Он ничего обидного не сказал.

В университет возвращаюсь в понедельник. Семеновой нет. Её стул занят чужой сумкой. Марина здоровается так, будто прошлой недели не было.

— Тебе теперь тоже стипендию выбивать? — спрашивает Алекс.

Кто-то прыскает. Я понимаю, откуда он узнал про отца. Уже разболтал.

— Отъебись.

— Не агрись. Репетиторство еще свободно.

Макс толкает его плечом, проходит к аудитории. Я иду следом, чувствуя знакомое желание разнести что-нибудь, чтобы все замолчали.

После пар мотаюсь по вакансиям. То обещают перезвонить и забывают, то смена на время занятий. На складе спрашивают: завтра сможешь? Да смогу, конечно. Записываю адрес, смотрю, как доехать.

На складе мне выдают жилет, показывают, где оставить вещи. Мужчина рядом спрашивает имя. Просто имя, без фамилии. Отвечаю и почему-то жду продолжения.

— Данила, эти коробки сюда. Тяжёлые вдвоём.

Через час весь мокрый. Надо снять толстовку, но для этого придётся отойти. Никто не держит. Жду всё равно, пока старший посмотрит в мою сторону, и злюсь на себя.

К обеду путаю место разгрузки. Старший возвращает меня назад.

— Сначала смотри на маркировку.

Говорит нормально. Я слышу насмешку и огрызаюсь. Он поднимает брови.

— Что не так?

Ничего. Со мной не так.

Молча беру коробку. Потом выдавливаю, что сам перепутал. Он кивает и уходит. Жду, что позовёт остальных, кому-нибудь расскажет. Пять минут проходит, никто не подходит.

Максу говорю: нормально. В комнате по привычке трогаю запястье, ищу часы.

Тру белую полоску на запястье. У неё универ, у меня часы, сука. Сдавливаю руку до боли.

В среду возвращаюсь со смены с больными плечами. Макс играет на компьютере. Я прошу потише. Он убавляет звук, даже не спорит, а меня всё равно бесит его спокойная спина.

Вика молчит. Даже сейчас.

Она заблокировала меня. Сам просил скрыть имя плательщика. Ночью всё равно открываю чат и жду ответа на неотправленное сообщение.

В пятницу, через неделю после ухода из дома, срываюсь.

Отец написал «Нагулялся?», следом мать позвонила. Сбросил, потом набрал. Услышал её «Даня» — такое усталое — и опять оборвал. Хватит.

Ключи Макса лежат на полке.

— Возьму машину ненадолго.

Он поворачивается.

— Давай я с тобой, — Макс встаёт, увидев ключи у меня в руке.

— Мне двадцать один. Я могу выйти один?

— Можешь. Только машину оставь.

Макс зовёт, а я уже бегу по лестнице. Под дождём добираюсь до машины, пристёгиваюсь и завожу. Всё, поехал.

С отцом ругаюсь, пока жму на газ. Нихуя не нагулялся, пап. Выеду на трассу, развернусь, отпустит меня.

Пропустил поворот. Вернусь на следующем. Дворники размазывают дождь, куда еду — уже не узнаю, а скорость не сбрасываю.

Телефон звонит. Макс. Не отвечаю.

Поздно вижу, что дорога поворачивает. Тормоз, руль — всё разом. Машина скользит боком, а я смотрю на ограждение: не уйду.

Ремень дёргает, перед лицом белое, больно. Пытаюсь вздохнуть, не получается. Что за хуйня, ну вдохни. Слышал удар. Темно.

Потом слышу чужой голос. Меня просят не двигаться.

Я пытаюсь сказать, что и так не могу.

Глава 19

Утром спрашивают фамилию. Называю, пытаюсь попросить воды, но медсестра уже поправляет трубку. Свет мешает открыть глаза. Отключаюсь, не успев расспросить.

Врач говорит про операцию, повреждённый позвоночник и спинной мозг. Переспрашиваю, и он повторяет медленнее. Пытается поймать мой взгляд.

Я смотрю на одеяло.

— Ноги почему не двигаются? — спрашиваю, вцепившись в край одеяла.

Объясняет снова. Говорит о восстановлении. Я перебиваю:

— Я встану?

— Сейчас нельзя сказать, насколько восстановятся движения.

— А если не восстановятся?

Он не прячет глаза.

— Мы будем работать с тем, что есть. Сейчас вам нужна помощь, дальше будем оценивать изменения.

Жду срока. Неделю, месяц, пусть год. Он вместо этого касается ноги и спрашивает, чувствую ли. Слежу за его рукой. Молчу.

Ничего. Смотрю, как его пальцы касаются ноги. Двигайся, сука. Ну давай. Воздух выходит изо рта короткими толчками.

Мать приезжает первой. Отец входит за ней. Несколько минут молчит, потом произносит:

— До чего тебя довела эта девица.

— Она в машине не сидела. — Горло дерёт от каждого слова.

— Ты понял, о чём я.

— Я взял ключи. Я был за рулём.

Говорить больно. Но он опять сваливает на Вику.

Мать просит его выйти. Он возражает, медсестра повторяет просьбу. Дверь закрывается.

Я спрашиваю, пострадал ли кто-нибудь ещё.

— Других пострадавших нет, — отвечает мать.

Плачу только после этого. От облегчения и от того, что со мной всё равно произошло.

Макс приходит через несколько дней. Садится на стул, смотрит на меня, потом на свои руки.

— Машина? — спрашиваю.

— Сейчас неважно.

— Для меня важно.

— Разбита. Разберёмся потом.