Елена Петровна тихо ставит стакан.

— Петя. Ответь.

Он проводит рукой по лицу. Впервые за ужин не подбирает красивых слов.

— Переписка была поддельной.

Данила отпускает мою руку.

Холодно сразу. Пусто. Пальцы помнят его тепло и не находят.

Я слышу собственный вдох. Два года назад я обнимала избитого мальчика и звала на помощь. Всё это время он думал, что я торговалась о цене.

— Ты знал? — спрашивает Данила.

Отец кивает.

— Зачем? — Данила говорит негромко. — Ты видел, что я с ней делал.

— Хотел прекратить ваши отношения.

Я смотрю на Петра Зверева. Ни слова о том, что тогда мне тоже было страшно. Что я сидела возле его сына на полу и не знала, дышит ли он.

— Вы мне телефон вернули, — вспоминаю. — А до этого его забрали ваши люди.

Он молчит.

— Я скорую ему вызвала. Думала, он сейчас умрёт. А вы сделали из меня… — Не хватает воздуха. — Что я вам сделала?

Отец открывает рот. Не хочу слышать.

— Вика, — произносит Данила.

Поворачиваюсь к нему.

— Он тебе соврал. Но унижал меня ты.

Данила отводит глаза. Мне хочется забрать последние слова, потому что ему больно. Вместо этого крепче сжимаю край деревянного стола.

Я отодвигаю тарелку.

На вилке остался салат, проглотить не могу. Пётр Зверев поправляет салфетку; смотрю на его пальцы и думаю, что он теперь встанет из-за стола. А мне что делать со всем, что услышала?

Губы ещё помнят поцелуй. Рука ещё помнит его пальцы. И всё равно нужно уйти.

— Мне нужно домой, — говорю.

Данила не удерживает.

В прихожей Елена Петровна подаёт куртку. Я беру её сама, благодарю и выхожу на крыльцо.

Данила просит мать оставить их. Хочется вернуться, удержать от ссоры. Пусть сами. Спускаюсь с крыльца.

Разглаживаю закладку, машинально убранную в карман. На обороте Данилиным почерком номер страницы.

Губы помнят поцелуй, а от ужина ком в горле.

Я прячу закладку обратно.

Телефон в руке светится открытым диалогом с Леной.

Пишу: «Можешь поговорить?»

На этот раз не добавляю, что всё хорошо.

На остановке прижимаю закладку к губам — глупо, коротко — и убираю. Автобус ещё не видно. Щеки горят от холода и от него сразу.

Глава 22

Отец берёт стакан. Сейчас допьёт, скажет, что устал, пойдёт спать. Знаю, как поднимется, придерживая стул. После сказанного Вике он ещё сможет уснуть.

Как в тот вечер два года назад.

— Кто сделал переписку?

— Данила, мы оба сейчас…

— Кто?

Он ставит стакан.

— Это неважно.

— Для тебя, блядь, — говорю, не узнавая собственного голоса.

Мать стоит у двери. Я попросил оставить нас, но она не ушла далеко. Раньше меня это взбесило бы. Сейчас рад, что слышит.

— Я хотел убрать её из твоей жизни, — говорит отец. — Ты лежал в больнице, уже вмешалась полиция. Нужно было остановить скандал.

— И ты решил, что виновата девчонка, которая вызвала скорую?

— Я виноват. Сказал уже.

Сказал уже.

Будто закрыл вопрос.

Во рту пересыхает. Я так сжимаю зубы, что отдаёт в скулах, а пальцы уже немеют.

— Покажи телефон, — произношу.

— Что?

— Свой. Разблокируй и дай мне. Я посмотрю, что там у тебя.

Он сразу меняется в лице.

— Не переходи границы.

Смеюсь. Выходит мерзко, с хрипом.

— У тебя они есть, да?

Мать заходит в столовую.

— Петя, выйди.

Он смотрит на неё так, словно услышал это впервые. Она повторяет. Отец отбрасывает салфетку, уходит, и я остаюсь перед недоеденным ужином.

Вика сказала: «Унижал меня ты».

Хочу возразить ей сейчас, когда не слышит. Объяснить, что поверил. Что мне было девятнадцать, я ненавидел этот дом и думал, будто она предала единственное, чего отец ещё не отобрал.

Но мне было двадцать один, когда я рассылал записи её унижения.

Когда трахал её и утром называл шлюхой. Когда стоял с камнем от её слёз в подъезде.

Мать убирает тарелку. Не гладит по голове.

— Позвать кого-нибудь помочь тебе вернуться в комнату?

— Сам.

Отъезжаю от стола. Не попадаю в поворот, задеваю ножку стула. Мать молча отодвигает его, и от этой осторожности хочется разбить всё вокруг.

До комнаты добираюсь сам.

Телефон лежит там, где оставил. Викино имя вверху старого диалога. Можно написать. Сообщение не дойдёт, но можно выбрать другой номер. Мамин телефон лежит на кухне.

Сижу и смотрю на экран, пока он не гаснет.

Думаю о её рте за ужином. О пальцах под столом. Стояк в кресле после признания отца — отдельный вид наказания.

Утром Вика не приезжает.

Мать передаёт, что ей нужен день. Я спрашиваю, только ли день. Мать отвечает, что не знает.

Расчёска летит в стену.

На этот раз попадаю.

Константин Павлович приходит в два. Говорю, что заниматься не буду.

— Что-то болит?

— Всё.

Он придвигает стул, спрашивает подробнее. Я отвечаю грубо. Он выслушивает и предлагает начать с того, что сегодня посильно.

Хочется послать его нахуй следом за отцом. Пусть все наконец поймут, как мне плохо.

Потом смотрю на расчёску у плинтуса.

— Давайте, — говорю.

Ни хрена не получается. Я устаю раньше обычного, злюсь, требую попробовать ещё раз. Константин Павлович останавливает меня, когда начинаю торопиться.

Вики нет. Некому увидеть, что я стараюсь.

Некому смотреть на рот, пока читает. Некому держать руку, когда злюсь. Член помнит её ладонь лучше, чем нога — пол.

Занятие всё равно заканчиваю.

Вечером приезжает Макс. Садится на стул, где позавчера сидела Вика, и спрашивает, что случилось.

Рассказываю про сообщения.

Он долго молчит.

— Охренеть, — говорит наконец.

Жду, что добавит что-нибудь про отца. Он вместо этого спрашивает:

— Ты с ней поговорил?

— Она ушла.

— А ты? — Макс резко подаётся вперёд.

— Я в кресле, Макс. За ней не побегал.

Он смотрит мне в лицо.

— Я спросил, что ты сказал.

Опускаю глаза.

Макс не утешает. Приносит воды, ставит возле руки. Раньше я решил бы, что демонстративно жалеет. Сейчас беру стакан и пью.

— Алексу не рассказывай, — прошу, крутя стакан в ладонях.

— Не собирался, — Макс отводит глаза.

Потом Макс говорит, что Андрей опять обсуждал Вику. Уже не в общем чате, в компании после пар. Назвал её моей бесплатной сиделкой.

Стакан стукается о стол.

В голове сразу её колени. Её рот. Слово «сиделка» рядом с этим — хочу выбить Андрею зубы.

— И что, вы посмеялись? — спрашиваю, чувствуя, как стучит в висках.

Макс стискивает челюсть.

— Я сказал ему заткнуться.

— Молодец.

Он встаёт так резко, что стул скрипит.

— Хочешь, я сейчас уйду и приведу сюда Андрея? Будет стоять, пока ты орёшь? Тебе это поможет?

Молчу.

— Да ржал я с тобой, было, — Макс упирается локтями в колени. — И разгребаю. Только какого хуя мне теперь за Андрея отвечать? За Алекса? Ты звал, Даня, сам разговаривай.

Кулаки сводит: сейчас бы врезать ему. За «ты звал». За то, что стоит и может выйти, когда захочет.

А потом уши обжигает от стыда.

— Сядь, — говорю. — Не уходи.

Макс садится.

Макс замечает на экране входящее сообщение и отворачивается.

Алекс.

«Ты чего пропал? Всё ещё дуешься?»

Алекс записывает на улице, половину слов задувает. Переживают там, собраться хочет, ко мне приехать. Под конец спрашивает, пустит ли «главная медсестра», про свидания между процедурами шутит. Серьёзно, до сих пор смешно?

Макс тянется остановить запись. Я отодвигаю телефон.

Дослушиваю.

Пишу про его девушку и стираю. Хотел, чтобы отъебался. А дальше? Встретит Вику в универе и снова начнёт про медсестру, я поддержал. Она и у калитки руки прятала.

Пишу: «Она тебе не медсестра».

Ответ приходит сразу.

«Ой, всё. Даже пошутить нельзя».

Смотрю на ответ. Можно отшутиться, показать, что я нормальный, всё ещё понимаю приколы. Наклоняю телефон к себе, хотя он и не пытается прочитать.