Набираю: «Не приходи».

«Серьёзно из-за неё?»

Курсор мигает. Я стираю длинную фразу, которую начал. Отправляю только: «Из-за тебя».

Блокирую.

Потом всё равно лезу в старые фотографии. Ночами играли, жаловались друг другу на баб, сколько всего. Что теперь вычёркивать? Злюсь, смотрю, всё равно назад не добавляю.

— Он раньше тоже так говорил, — произношу.

Макс кивает.

— Да.

— А я смеялся.

Он не отвечает.

Ну скажи, что не один я. Все же ржали. Макс молчит, ничего не добьёшься. Сам понимаю, почему.

Я откладываю телефон. На столе остаётся мокрый круг от стакана. Тру его большим пальцем, пока Макс не протягивает салфетку.

Макс наконец вытаскивает ноутбук, просит помочь с заданием. Узнаю, Вика это объясняла. Только мне интереснее было разглядывать её колени под столом, придумывать, чем смутить. Мог бы послушать, сейчас бы пригодилось. Разворачиваю экран.

Открываю учебник.

На следующий день мать стучит перед завтраком.

— Вика спрашивает, можно ли после обеда.

Я отвечаю слишком быстро.

— Да.

Потом весь день думаю, что она услышит в этом «да». Как легко я сдался. Насколько нужен мне её визит.

Когда приходит, едва здороваюсь.

Она садится на прежний стул. Куртку снимает, сумку оставляет возле ног. Я разглядываю шов на её рукаве и не знаю, с чего начать.

Под свитером грудь. Смотрю на шов, чтобы не смотреть туда. Член всё равно поднимается. Кресло не спрячет, если она опустит глаза.

— Как ты? — спрашивает.

— Отец признался. Ничего нового не сказал.

— Я спросила про тебя.

Поднимаю голову.

— Хреново.

— Мне тоже.

Она не улыбается. И почему-то именно это даёт мне возможность говорить.

— Я хотел всю вину на него свалить. Сразу, как ты ушла. Думал: если бы не он, я бы…

Запинаюсь.

— Что?

— Не знаю. Я ведь даже не спросил тебя тогда.

Вика смотрит на свои руки.

— А потом сразу обвинял. Когда наконец показал скриншоты, я сказала, что они чужие. Ты снова ушёл. — Вика стискивает пальцы.

— Помню.

— Я пыталась угадать, что сделала. Два года.

Сжимаю ладони между коленями. Хочу попросить прощения ещё раз, но сейчас это будет просьба прекратить разговор.

— Расскажи, — говорю.

Она рассказывает недолго. Самое страшное помещается в нескольких фразах: считала себя виноватой, перебирала сказанное, боялась, что неправильно объяснила что-то врачам.

— Я тебя спасать позвала, — заканчивает. — А ты смотрел потом так, будто я тебя продала.

Я киваю. Не потому что согласен закончить. Потому что иначе начну оправдываться.

Она берёт книгу со стола, но не открывает.

— Сегодня не хочется читать.

— Не надо.

Сидим рядом. Я спрашиваю про её мать. Вика говорит, что та снова ругается из-за соли в еде, но до ближайшего магазина уже дошла с ней и не попросила повернуть обратно.

— Хочет тебя увидеть, — добавляет.

— Зачем?

— Сама скажет.

Думаю про лестницу в их доме. Про чужие взгляды. Про то, как буду сидеть перед женщиной, чьим лечением угрожал.

— Не сейчас, — говорю.

— Хорошо.

Она не торгуется. Облегчение такое сильное, что мне становится неловко.

Когда она собирается уходить, телефон у неё выпадает из кармана на стул. Экран загорается, я успеваю увидеть уведомление от Лены.

Отвожу взгляд.

Вика поднимает телефон, задерживает в руках.

— Можешь написать мне вечером, — говорит.

— Ты разблокировала?

Кивает.

Ну подумаешь, разблокировала, а я улыбаюсь как идиот. Тянет вскочить навстречу, и от этого дёргаюсь в кресле.

Мне и есть двадцать один.

Просто вскочить не могу.

Хочу поцеловать её за это «можешь написать». Хочу затащить на колени — и не могу даже встать. Злость и стояк вместе. Сжимаю подлокотники.

— Что написать? — спрашиваю, сжав ладони, чтобы не потянуться к ней.

Она смотрит на меня с удивлением. Потом улыбается, впервые за весь визит.

— Что хочешь. Только не спрашивай через каждую минуту, где я.

— Я так делал?

Улыбка исчезает.

Делал, конечно. Стоило ей пропасть из сети, начинал спрашивать. Она объясняла, где была, а я ещё мог придраться. От стыда отвожу глаза.

— Не буду, — говорю.

Дочитал до закладки, пишу вечером. За сорок минут без ответа успеваю проверить связь и решить, что обиделась. Потом приходит сообщение: с мамой была, сейчас дома.

Все сорок минут я держу телефон рядом.

Но второго сообщения не отправляю.

Потом она присылает фотографию кастрюли. Мама сварила слишком много супа и предлагает передать.

В углу фотографии знакомая чашка, у плиты. Рассматриваю кухню: они там ужинают, а мне суп предложили. Надо бы написать, я чего завис, она ответа ждёт.

Пишу, что суп буду.

И добавляю спасибо.

На десятый день наших утренних встреч я чувствую прикосновение к стопе.

Сначала думаю, что придумал.

Вижу, как Константин Павлович поправляет что-то у стопы, и вдруг чувствую давление. Слабое, незнакомое. Замираю. Может, показалось, пока смотрел на руку?

— Подождите.

Он останавливается.

— Что такое?

Я пытаюсь объяснить. Голос срывается, приходится повторить. Вика поднимается со стула, но остаётся на месте.

Он просит отвернуться и повторяет проверку. Ошибаюсь. Каждый неправильный ответ бесит: я же только что чувствовал, куда теперь делось? Пытаюсь угадать по его движениям.

— Не угадывай, — говорит он. — Если не чувствуешь, так и скажи.

Один раз чувствую. Потом ничего. Потом снова.

Смотрю на Вику. У неё дрожат губы.

— Это правда? — спрашиваю у него.

— Похоже, есть изменение. Нужно, чтобы тебя осмотрел врач.

— Я смогу ходить?

Он не отвечает сразу.

— Сегодня этого не узнаем.

Ещё бы он сказал, когда узнаем. Жду продолжения. Он молчит.

Вика подходит ближе.

— Можно? — спрашивает тихо.

Притягиваю её сам. Вика обнимает за плечи, щекой утыкается в меня. Шевелится, и я ослабляю руки. Слишком крепко схватил, даже не заметил.

Грудью упирается в плечо. Пахнет её шампунем. Член поднимается сразу, жёстко, стыдно — врач ещё в комнате. Держу её за спину и думаю о стопе, чтобы не думать о бёдрах.

— Почувствовал, — говорю ей в волосы.

— Слышала.

Смеётся сквозь слёзы, вытирает щёку у моего плеча. Закрываю глаза, прижимаюсь к её волосам. Ничего сейчас не спрашивайте.

На следующий день врач подтверждает: чувствительность на маленьком участке изменилась. Про занятия слушаю внимательно. Вдруг теперь скажет больше?

Я снова спрашиваю про ходьбу.

Ответ не становится определённее.

Мать плачет за дверью, когда врач уходит. Отец заглядывает поздравить с хорошей новостью. Киваю, смотрю на ногу. Он ещё стоит, потом тоже уходит.

Нога не шевелится.

Смотрю на неё, пока в висках не начинает ломить.

А если дальше ничего? Уже всем рассказал. Теперь боюсь даже пошевелиться, чтобы это чувство не пропало.

Вика замечает, как я замолчал.

— Хочешь побыть один?

— Нет, — выдыхаю, поймав её за рукав.

Она остаётся. Читает пару страниц. Я перебиваю, спорю с её объяснением поступка героя, она сердится и предлагает мне самому дочитать.

Беру книгу.

Теперь читаю я. На длинной фразе спотыкаюсь, возвращаюсь к началу, раздражённо выдыхаю. Вика подносит чашку ко рту и ждёт, не подсказывая. Поэтому терпеливо пробую ещё раз, уже помедленнее.

Смотрю, как чашка касается её губ, и сбиваюсь снова. Хочу быть этой чашкой. Читаю дальше.

— Я хочу с тобой выйти куда-нибудь, — говорю позже.

— Куда?

Теряюсь. Думал, начнёт успокаивать, обещать, что скоро встану.

— Не знаю. Не здесь сидеть.

— Во двор можно.

Смотрю на окно. За ним дорожка, мокрые кусты, ворота.

Там видят.

— Потом.

Вика кивает.

— Я не тороплю.

Тогда почему шея горит, как после пощёчины?