Глава 20

Мать стучит дважды. Я успеваю сунуть расчёску под плед и тут же ненавижу себя за это движение.

— Даня, Вика приехала. Можно?

Не отвечаю. За дверью тихо, только звякнула молния куртки. Могу сказать, что передумал. Мать обещала спросить, и вот спрашивает. Никто не войдёт, пока я не разрешу.

Под пледом сразу тяжелеет. Один звук её имени — и член дёргается, как у больного на голову. Месяцы без неё, а тело помнит рот, бёдра, как она сжималась. Сука. Не сейчас.

— Да.

Сипло.

Дверь открывается, и Вика оказывается совсем рядом. Живая, рядом.

На пороге моей комнаты.

Старая куртка расстёгнута. Волосы убраны, под глазами тени. Она держит сумку обеими руками, будто приехала на собеседование и теперь жалеет, что согласилась.

Смотрит мне в лицо. Потом ниже.

Вот оно.

Короткое движение глаз, которое я ждал с того момента, как мать набрала её номер. Колёса, плед, неподвижные колени. Вика прикусывает губу.

Сухой язык цепляется за зубы. Выставить ее, сейчас же. Вика переступает порог, и я подаюсь навстречу, забыв про кресло. Сука. Как же скучал.

Хочу схватить её за запястье и вжать в себя. Хочу, чтобы она села мне на колени — какие есть — и я задрал ей свитер. Стояк поднимается быстро, зло, бесполезно. Плед это почти не скрывает, если смотреть внимательно. Она смотрит внимательно. Я ненавижу её за это и хочу трахнуть до звона в ушах.

— Оставишь нас? — спрашиваю мать.

Она смотрит на Вику, дожидается кивка и выходит. Дверь остаётся приоткрытой.

Вика замечает расчёску. Из пледа торчит чёрный зубчатый край. Я вытаскиваю её и швыряю на стол.

Не попадаю.

Расчёска ударяется о ножку и остаётся лежать возле колеса.

Вика дёргается поднять.

— Не надо.

Замирает.

— Хорошо.

От ее «хорошо» хочется заорать. Говорит мягко, смотрит осторожно. Я стискиваю обод, кожа скрипит о резину.

— Ну что, насмотрелась, блядь?

— Данила…

— Можешь не подбирать выражений. Кресло настоящее.

Она снимает куртку. Не вешает, держит на сгибе локтя.

Свитер обтягивает грудь. Я пялюсь. Не прячусь. Помню эти сиськи в ладонях, как соски твердели мне в рот, как она стонала в подушку, когда я входил сзади. Член наливается до боли. Хочу сказать: подойди, сука, потрогай, проверь, живой ли я хоть здесь. Не говорю.

— Твоя мама сказала, что ты согласился поговорить.

— А что ещё сказала? Плохо ест? Не слушается? Приедь, Семенова, проведи воспитательную беседу?

— Что тебе тяжело, — Вика сильнее сжимает куртку.

— Ей тоже тяжело. Всем вокруг теперь ужасно тяжело.

Поворачиваю колёса. Правое задевает край коврика, который утром зачем-то притащила мать. Кресло встаёт криво. Исправляю, чувствуя на затылке Викин взгляд.

— Я не знала, что ты уже дома, — говорит она.

— Новости плохо доходят?

— Лена сказала про аварию. Потом узнала у Макса, что ты в больнице. Я думала позвонить.

— Но не позвонила.

Она молчит несколько секунд.

— Да.

На языке вертится: другого нашла? Кто теперь тебя целует? От одной картинки жарко в шее, но я давлю вопрос. Хватит, Зверев. Только вошла, а ты уже готов ее выпроводить.

Картинка всё равно приходит: чужой рот на её губах, чужие пальцы между ног. В висках стучит. Хочу убить этого выдуманного мужика и трахнуть её здесь, в этом кресле, чтобы она забыла любые рты.

Только это я приходил к ней с бумажками про мать.

Это мой номер она заблокировала.

— Правильно сделала, — говорю.

Вика ставит сумку на пол.

— Можно сесть?

Киваю на стул у стены. Она придвигает его сама, оставляя между нами расстояние. Не приседает возле ног, не тянется поправить плед. Садится напротив, и теперь мне не приходится задирать голову.

Теперь ее рот совсем близко. Я помню вкус этих губ и не знаю, куда деть взгляд.

Сидела напротив с учебником, злилась на мои ошибки. Я смотрел на её рот, притворяясь, что слушаю. Пальцы и сейчас сжаты так же.

Рот. Нижняя губа, которую я кусал. Язык, которым она брала меня в ту ночь у себя — первый раз, осторожно, со слюной на подбородке. Стояк дёргается под пледом так явно, что я чуть не стону. Сдвигаю плед выше. Поздно, если она смотрела.

Хочу кончить ей на эти губы. Хочу, чтобы она села и сама взяла в рот, здесь, пока мать внизу варит свой чёртов чай. Хочу одновременно выставить её нахуй и никогда не отпускать.

Сглатываю, не выдержав её взгляда.

— Мне нужно спросить про маму.

— Зачем?

— Лечение оплатил ты?

Смотрю на полоску засохшей воды на стекле, лишь бы не на неё.

— В клинике подтвердили перевод ещё тогда, — продолжает Вика. — Но имени не назвали. Я всё это время думала… Хочу услышать от тебя.

— Я, — отвечаю, не отрывая взгляда от стекла.

Она выдыхает так, будто до этой секунды держала воздух в лёгких.

— Спасибо.

Вот и всё. Поблагодарить, убедиться, что жив. Лене потом доложит: такой же мудак.

Спасибо. За маму. Не за то, что я ебал её до тряски и свалил запиской. Не за то, что дрочил на неё в этой комнате, пока ноги не слушались, и кончал в кулак с её именем в зубах. Спасибо, блядь.

— Передашь матери, что не за что.

— Я сама тебе говорю.

— Услышал.

Вика опускает глаза на мои руки. На голое запястье.

— А твои часы?

Машинально прикрываю его ладонью. Поздно.

— Снял.

— Ты ведь всегда в них ходил.

— Следила? — усмехаюсь, пряча голое запястье.

— Ты стучал ими по столу, когда я заставляла переписывать задания.

Помнит эту чушь. Из всего, что могло остаться от меня, помнит раздражающий стук.

И то, как я целовал. И то, как кончала мне на пальцы. Если помнит стук часов — помнит и остальное. От этой мысли член снова твердеет. Я почти усмехаюсь в голос: парализованный стояк, охуенный набор.

— Продал, — бросаю. — Всё? Проведём опись остального имущества?

— Чтобы оплатить? — она смотрит на моё запястье, и я убираю руку под плед.

Под пледом касается члена. Даже это короткое касание своей же ладонью бьёт током. Сжимаю обод свободной рукой до боли.

— Только не начинай. Я не последний кусок хлеба отдал.

Она поднимает голову.

— Зачем ты всё время стараешься сделать хуже то, что сделал нормально?

Я усмехаюсь.

— Нормально? Твоя мать должна была остаться без программы, потому что мой отец решил тебя дожать. Я принёс тебе условия. Сам. А потом перевёл деньги. Прямо герой.

— Я не назвала тебя героем.

— Но уже почти простила?

Она отодвигается. Совсем немного, спинка стула скрипит.

Я ненавижу этот звук.

— Нет, Данила.

Отвечает сразу.

— Тогда зачем сидишь?

— Потому что хотела тебя увидеть. И сказать спасибо за маму. Одно другое не отменяет.

Сжимаю обод колеса. Хочется отъехать подальше, но за спиной кровать, а разворачиваться сейчас не буду. Не под её взглядом.

Хотела увидеть. Смотрит. А я хочу затащить её на кровать за этой спиной и выебать так, чтобы «спасибо» кончилось стоном. Хочу любить её тихо. Получается только это.

— Как она?

— Лечится. Устаёт после поездок, иногда ругается, когда я хватаю её под руку раньше, чем она попросит. На прошлой неделе сама сварила суп. Потом полдня отдыхала.

Улыбается, на щеке появляется знакомая складка. У меня в груди тянет, будто содрали корку. Отворачиваюсь к стеклу. Еще миг — полезу обнимать.

Улыбка попадает ниже пояса так же, как в грудь. Хочу провести большим пальцем по этой складке. Хочу лизнуть. Хочу, чтобы она улыбалась мне, пока я у неё внутри.

— Передавала тебе привет.

— Рассказала ей?

— Что ты заплатил, я только сейчас узнала точно. Про аварию сказала. Она переживала.

— Даже после всего? — от удивления сразу хрипну.

— Не все люди хотят, чтобы тебе стало больно.

На столе загорается телефон. Я переворачиваю его экраном вниз так резко, что Вика замолкает.