Движет мелко. Потом глубже. Каждый толчок отдаётся внутри тянущей волной. Я цепляюсь за его спину, ногти на лопатках. Он шепчет только моё имя и больше ничего — ни «моя», ни гадости. Ладонь между нами находит клитор. Кружит мокро, в том же ритме, в каком входит. Жар собирается снова, уже иначе, изнутри, там, где он двигается. Оргазм накрывает тихо и глубоко: я сжимаюсь на нём так сильно, что он стонет мне в шею, и волна идёт от паха к животу, к груди, к пальцам ног. Перед глазами мокро. Я слышу собственный сдавленный звук и его имя, которое не успела проглотить.

Он срывается следом — вжимается до упора, дрожит, пульсирует внутри, стонет мне в шею хрипло, коротко. Я чувствую, как он кончает: горячо, толчками, и от этого сжимаюсь ещё раз, уже слабо, почти плача.

Мы лежим. Он ещё внутри. Пульсирует. Через презерватив тепло всё равно доходит. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно — тогда уже больно-сладко, и я чуть сдвигаюсь.

Он выходит осторожно. Пустота после него резкая. Снимает презерватив, завязывает, не показывая мне. Между ног ноет, тянет, мокро.

На простыне кровь. Не лужа — тёмные мазки там, где были бёдра, и след ближе к середине, смешанный с тем, что осталось от меня. Смотрю дольше, чем нужно. Это я. Это было.

Данила тоже видит. Не шутит и не говорит, что ничего страшного. Берёт футболку с пола, прижимает к простыне рядом, не ко мне. Потом целует плечо.

— Нормально. Так бывает.

Киваю. Горло перштт...

Не говорит «моя». Только дышит в волосы.

Тело сытое и пустое сразу. Грудь ещё помнит его рот. Внутри помнит, как он входил. Я не придвигаюсь к груди. Если придвинусь — завтра будет больнее признавать, что хотела. Кладу ладонь рядом с его рукой. Он не хватает. Просто лежит так же. За окном темнеет. Телефон на тумбочке молчит. Я слушаю его дыхание и своё и не обещаю себе ничего дальше этой комнаты.

Глава 10

Вика лежит рядом и слушает тишину. Я знаю, что она не спит: стоит машине проехать за окном, как её пальцы замирают на краю одеяла.

Телефон возле лампы повёрнут экраном вверх.

— Новости будут утром, — говорит она, заметив мой взгляд.

Киваю. Притягивать её к себе хочется почти до злости, но я помню, как она просила не торопить. Поэтому просто кладу руку рядом.

Член уже твёрдый от того, что она дышит у плеча. Футболка её тонкая, бедро касается моего через простыню. Хочу задрать край, провести ладонью по животу, проверить, мокрая ли после вчерашних поцелуев. Не делаю. Пальцы чешутся.

Через несколько секунд она сама касается моих пальцев.

Вика держится за мой мизинец, словно удобнее так спать. Подвигается, и я боюсь пошевелиться, хотя сам же хотел, чтобы осталась. Грудью упирается мне в бок. Сосок через ткань. Стояк упирается в бельё так, что больно. Ну что, Зверев, дождался? Дышать-то можно, она рядом уже лежит. Касаюсь губами её волос, совсем осторожно.

Пахнет её шампунем и соном. Хочу лизнуть шею. Хочу раздвинуть ей колени и войти медленно, как она просила — не сразу. Лежу и считаю вдохи, чтобы не сорваться.

Смотрю в потолок.

— Ты не спишь? — спрашивает Вика.

— Нет, — отвечаю, повернувшись к ней.

— Я тоже, — Вика едва улыбается; я чувствую, как расслабляются плечи.

Поправляет подушку. В гостевой кровать уже моей; мог бы позвать к себе, но Вика сама решила остаться здесь.

У стены стоит её собранная сумка.

— Что с нами будет? — спрашивает тихо.

Готов пообещать, что всё наладится. Прижму покрепче, успокоится, потом разберёмся. Смотрю на неё и выговариваю, как есть:

— Не знаю.

Она кивает, будто именно такого ответа ждала.

Хочется вместо ответа поцеловать её в припухший рот. Вчера этот рот был на мне. Помню. Стояк не даёт забыть.

— Завтра не передумай насчёт куратора. — Она говорит осторожно, и я сразу напрягаюсь.

Я лежу рядом с ней, а она напоминает про завтрашний разбор.

Бесит это напоминание. Только что была со мной, а теперь к куратору? Завтра придётся стоять, объясняться? Стискиваю челюсть, не выдержу, ещё что-нибудь ляпну.

Потом замечаю, что её рука больше не касается моей.

Холодно сразу. Будто выдернули провод.

— Не передумаю, — говорю.

Вика ещё немного смотрит на меня. Хочет что-то добавить, но отворачивается к лампе и выключает свет.

Темнота не помогает. Теперь я особенно хорошо слышу, как она дышит.

Дожидаюсь, пока дыхание выровняется. Осторожно касаюсь её плеча. Вика не просыпается, только придвигается ближе, и я замираю.

Плечо голое. Тёплое. Ладонь сама скользит на сантиметр ниже, к ямке у ключицы. Останавливаюсь. Не торопить. Блядь.

Пальцы на ее плече покалывает. Осторожно выдыхаю в темноту. Мне хорошо, блядь. До одури хорошо. Страшно шевельнуться.

До рассвета не сплю. Вспоминаю её в больнице, над распиской. Потом — как стонала мне в рот, когда я держал её за затылок. Потом поворачиваюсь, проверяю, не проснулась ли.

Под утро всё-таки проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от вибрации.

Первое чувство — паника. Тянусь к телефону, уверенный, что звонят из больницы. Но это мой. Семь двенадцать, понедельник, сообщение от Макса.

«К одиннадцати на разбор идёшь? Или начальница уже отменила?»

Ниже фотография двери кабинета куратора. На ней бумажное объявление о приёме студентов. Макс обвёл время красным.

Убираю яркость, смотрю на Вику.

Она спит, положив ладонь под щёку. На стуле её свитер. Смотрю на него, как на чужую вещь, найденную у себя.

Одеяло сползло до талии. Блузка задралась. Полоска кожи над резинкой. Хочу провести языком. Стояк утренний, злой, от одной этой полоски. Смотрю и уже ненавижу себя за то, что смотрю.

Открываю сообщения, пришедшие ночью. Два от Алекса, одно из группы, где мы обычно договариваемся о встречах. Там уже придумали мне новое прозвище. Прислали картинку с поводком, подписали её именем Вики.

Я могу заблокировать их. Могу написать, что они идиоты. Вчера я уже пытался, и несколько часов казалось, что достаточно выбрать сторону.

Смеются уже надо мной. Шея мгновенно мокнет; тру её ладонью.

Макс спросит, чем она меня взяла. Алекс заржёт. Сам знаю, что отвечал бы на их месте. Ртом. Ногами. Тем, как смотрит, когда кончает. От этого ещё паршивее.

Вика тихо вздыхает во сне.

Убираю телефон. Как будто она может прочесть экран с закрытыми глазами.

Смотрю на ее щеку, прижатую к ладони. Сам бы разбил ебало тому, из-за кого она прячет телефон. От собственной мысли скулы сводит. Удобно устроился, да?

Мне становится тесно.

В штанах тоже тесно. Хочу разбудить её руками между ног и одновременно выставить за дверь, пока Макс не добил. Два желания в одной башке.

Вечером хотел пойти. Сейчас представляю, как куратор спросит, зачем рассылал записи, и ответить нечего. Потому что мудак? Так и записать ей? А за дверью Макс, потом Алекс. С ними тоже придётся говорить.

Он улыбнётся. Говорить ничего не придётся.

Сажусь на кровати. Вика шевелится, и я замираю, словно меня поймали.

Что за херня?

Это мой дом. Моя жизнь. Почему я уже думаю, можно ли встать, чтобы её не расстроить?

Потому что она спит, отвечает какая-то вполне здравая часть меня.

Я не слушаю.

Над отцовским «не делай глупостей» нахожу старые скриншоты. Знаю, что там написано, читаю. Три картинки, на каждой её имя. Вопрос про оплату. Увеличиваю так, что строчка не помещается целиком, приходится двигать пальцем вправо.

Перечитываю, хотя знаю наизусть.

Вика сказала, что вызвала скорую, когда я упал. Я помню пол под щекой. Помню её голос, слишком громкий, перепуганный. Дальше всё рвётся на куски.

Это ничего не доказывает, говорю себе.

Ни в одну сторону.

Вчера можно было спросить. Она сама просила объяснить. Я сказал «не сейчас», потому что боялся ответа, который разрушит удобную ненависть.