Он не смеётся. Не говорит ничего пошлое. Гладит спину, пока я не могу поднять голову. Пальцы ещё внутри, неподвижные. Я чувствую собственную мокроту на его руке и краснею до шеи.

Потом я сижу рядом и поправляю волосы, не зная, куда смотреть. Данила тоже молчит. Это неожиданно помогает: он хотя бы не выглядит человеком, которому всё заранее известно.

— Не улыбайся, — прошу, когда замечаю движение его губ.

— Я не смеюсь над тобой.

— Всё равно пока не надо.

Он кивает.

Проверяю время. До звонка в больницу пять минут. Иду за телефоном, ставлю будильник на вечернюю проверку маминого состояния, нахожу нужный номер. Данила остаётся на диване. Не задаёт вопросов, когда я выхожу в прихожую.

Мама пока под наблюдением. Новых тревожных новостей нет. Следующий звонок в указанное время, про посещение сообщат завтра.

Повторяю всё вслух, чтобы не перепутать.

Потом звоню Лене.

— Я сегодня останусь здесь.

Она молчит так долго, что я успеваю зажмуриться.

— Ты сама решила?

— Да.

— Телефон держи рядом, — Лена просит совсем тихо.

— Буду.

— Если захочешь уехать, просто напиши. Без объяснений.

Сжимаю губы.

— Спасибо.

Возвращаюсь к Даниле. Он встаёт, увидев моё лицо.

— Мама?

— Всё без изменений. Под наблюдением.

Он выдыхает.

Я тоже.

— Я останусь сегодня, — говорю.

Он делает шаг ко мне, но останавливается.

— Со мной?

— Да. Сегодня. Я не знаю, что будет завтра.

— Завтра тоже будешь здесь.

И сразу, увидев, как я напряглась, поправляется:

— Я хочу, чтобы была.

Смотрю на него.

— Вот так и говори.

Данила кивает. Смотрит упрямо, исподлобья. Я вижу это и всё равно остаюсь.

До вечера сидим внизу. Данила предлагает доставку, я нахожу суп, проверяю состав. Он нетерпеливо протягивает руку и забирает телефон. Я ещё выбрать не успела, а он уже что-то нажимает.

— Дай закончить.

Возвращает. Без комментария, но пальцы разжимает с заметным усилием.

Едим за кухонным столом. Он ставит передо мной хлеб, а я машинально подвигаю к нему салфетки. Отдёргиваю руку.

— Что? — спрашивает.

— Ничего.

— Вика.

— Я не хочу каждую обычную вещь проверять. Можно ли мне тебе что-то подать или ты опять решишь, что я обязана.

Он берёт салфетку сам.

— Не обязана.

Киваю и смотрю в тарелку. Хорошо бы этих слов хватало. Хорошо бы тело тоже их услышало и перестало выпрямляться, когда он произносит моё имя таким тоном.

После еды Данила уносит тарелки. Одну роняет в мойку слишком громко. Я вздрагиваю, он оборачивается. Мы смотрим друг на друга через кухню, и мне хочется заплакать от того, насколько всё испорчено в самых мелочах.

— Она скользкая, — говорит он.

— Я поняла.

Ненадолго становится смешно. Не весело, просто смешно: Зверев объясняет мне, почему гремит посудой в собственном доме.

Он тоже замечает и качает головой. Потом я спрашиваю про завтрашние задания. Он приносит тетрадь, показывает решённый пример. В последней строчке ошибка. Обвожу её карандашом и жду, что сейчас начнётся.

— Где? — спрашивает Данила.

Показываю.

Он исправляет. Сидит рядом, нахмурившись над цифрами, а я смотрю на его руку и вспоминаю, зачем вообще впервые пришла в этот дом.

Наверх забираю сумку. Проверяю расписку, прячу поглубже. После сегодняшнего разговора она нужна мне сильнее прежнего.

Зверев ждёт на лестнице.

— Ты передумала?

— Нет.

— Тогда почему так долго? — в его голосе прорывается нетерпение.

— Потому что мне нужно время. Ты можешь дать мне хотя бы его?

Он отходит. Умываюсь, смотрю в зеркало. Усталое лицо. Ничего волшебно не исправилось.

В зеркале виден край двери. Она не заперта. Я специально оставила её такой, но всё равно несколько раз оборачиваюсь, прислушиваясь к шагам.

Заново собираю волосы. Хоть это движение получается привычным.

Мне двадцать. А смотрю на себя, как перед первым свиданием: губы припухли, прядь прилипла к щеке. От страха холодеют ладони. Хочу его. Между ног ещё чувствительно после его пальцев, и от этой памяти становится жарче. Господи, хоть бы завтра не пожалеть. Открываю кран, подставляю запястья под воду.

Проверяю сообщения из больницы. Ничего нового. Телефон остаётся в руке, когда я открываю дверь. Данила стоит у окна. Оборачивается так быстро, будто всё это время ждал моих шагов.

— Это для меня впервые, — говорю.

Он поворачивается.

— Вика...

— Я хочу, чтобы ты знал. И чтобы не торопил.

Он подходит, останавливается рядом.

— Если передумаешь, скажи.

— Скажу.

— Давай здесь, — прошу. — В этой комнате.

Он замечает ключ возле лампы. Отводит взгляд, ничего не спрашивает.

— Здесь так здесь.

Я сажусь на кровать, а он остаётся рядом. Несколько секунд смотрим друг на друга. Неловко, непривычно. Я ещё помню, как утром он велел мне сесть на кухне, и злюсь, что память не умеет выбирать подходящий момент.

— Не говори, что я твоя, — прошу.

Данила выдыхает.

— А что говорить?

— Моё имя.

Он кивает. Касается моей щеки. От тепла ладони снова защипало глаза.

На тумбочке остаётся телефон со включённым звуком. Данила замечает, куда я смотрю.

— Если позвонят, поедем.

Киваю. Потом беру его за руку.

— Я хочу остаться с тобой. Сейчас.

Он целует медленно, уже не как внизу — глубже, дольше, будто теперь можно не торопиться. Снимает свитер через голову. Потом лифчик. Смотрит на грудь так, будто боится моргнуть. Соски уже твёрдые от воздуха и от него. Накрывает ладонями, мнёт, собирает тяжесть, берёт сосок в рот. Язык горячий. Лёгкие зубы. Я ложусь, потому что стоять больше нельзя, и выгибаюсь ему навстречу, когда он сосёт сильнее.

Целует живот, край белья, смотрит вверх. Я киваю. Голоса опять нет.

Бельё снимает сам, медленно, по бёдрам. Целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше, потом выше, туда, где я ещё мокрая после его пальцев. Стыдно. Ноги хочется свести. Он держит колено и не даёт. Язык ложится на клитор сразу тепло и плоско. Не играет вокруг долго — учит давление. Кружит. Коротко втягивает. Отпускает. Снова. Меня поднимает с простыни. Пальцы входят — один, потом два — уже легче, чем внизу, потому что тело его помнит. Он лижет и двигает пальцами вместе, и оргазм собирается иначе: не резко, а густо, от матки вверх. Я кончаю с его ртом между ног, сжимаюсь на пальцах, кусаю запястье, чтобы не застонать на весь дом. Дрожь идёт долго. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за волосы, когда становится слишком чувствительно — почти больно, сладко до слёз.

Он снимает футболку, джинсы. Я вижу его целиком и на секунду пугаюсь. Тяжёлый, горячий, у головки влажный, больше, чем казалось через ткань. Беру в руку. Кожа натянута, пульс бьёт в ладонь. Он шипит и кладёт руку поверх моей, показывает ритм, потом убирает — иначе кончит раньше.

Тянется к джинсам на полу. Достаёт фольгу. Смотрит на меня.

— Надену.

Киваю. Смотрю, как он раскатывает презерватив вниз — до основания, пальцем по кругу, проверяет. Резина матовая. Член под ней всё равно выглядит слишком большим. Стыдно, что смотрю так долго. Ещё стыднее, что от этого снова тянет внизу.

— Скажи, если больно.

Киваю.

Ложится между бёдер. Головка упирается туда, где я уже открыта и всё равно узкая. Входит медленно. Жжёт по кругу. Растягивает сильнее пальцев, сильнее языка, сильнее всего, к чему я успела привыкнуть за вечер. Я кусаю его плечо, не подушку — чтобы не кричать. Слёзы на ресницах от напряжения, не от обиды. Полно. Слишком. Он замирает на середине.

— Живая?

— Дальше. Только… медленно.

Входит до конца одним долгим движением. Бёдра встречаются. Я чувствую его целиком, до упора, и на секунду не могу вдохнуть. Больно и тесно сразу. Потом боль тупеет, остаётся давление — глубокое, чужое, моё. Он гладит бедро, целует висок, шепчет имя. Не двигается, пока я сама не киваю и не сдвигаю бёдра.