Телефон Данилы вибрирует на столике. На экране сообщение Макса, и первые слова видны нам обоим: «Ну что, скромница уже простила?»

Поднимаюсь.

Зверев перехватывает телефон, но поздно.

— Я ему ничего не писал.

— А он уже привык получать отчёты. — Меня передёргивает.

— Вика, сядь.

— Нет.

Я иду к тумбе. Он не заступает дорогу, только встаёт вслед за мной.

— Это не про нас, — говорит.

Оборачиваюсь.

— Пока он может так тебе написать и ждать ответа, это очень даже про нас.

Данила смотрит на экран. Большой палец зависает над клавиатурой. Я жду знакомого: сейчас уберёт телефон, скажет, что сам разберётся, велит не лезть.

Вместо этого нажимает вызов.

— Ещё раз так напишешь — пошёл нахуй.

Я стою у двери и слушаю половину разговора.

— Да, тебе говорю. И Алексу передай. Охуели оба… Сам знаю, что говорил. Сейчас меня слушай.

Он замолкает. Ответа я не разбираю, но по тому, как меняется его лицо, понимаю: Макс напомнил ему собственные слова.

— Да, я говорил. Поэтому со мной и разговаривай. Её не трогай.

Заканчивает звонок и кладёт телефон экраном вверх.

— Лучше?

— Не спрашивай так, будто я должна поставить тебе оценку.

Зверев отворачивается к окну.

Я остаюсь у тумбы. Не беру сумку, но и обратно не иду. Между этими двумя действиями проходит столько времени, что начинают затекать ноги.

— Завтра в университете ты что сделаешь? — спрашиваю.

— Скажи, — отвечает он, расправляя плечи. — Сделаю.

— Не мне ответь красиво. Куратору скажи, откуда взялись записи. И про объявление с номером. При мне.

Его лицо каменеет.

— Хочешь устроить показательный суд?

— Ты уже устроил. Только надо мной.

Он открывает рот, закрывает. Я вижу, как трудно ему согласиться на то, что нельзя решить одним приказом друзьям.

— Хорошо.

— Если я не смогу прийти из-за мамы, всё равно скажешь.

— Хорошо, Вика.

Мне хочется поверить. Так хочется, что я крепче упираюсь пятками в пол.

— Это не обещание, что я останусь, — предупреждаю, глядя на его сжатые пальцы.

— Понял, — Данила опускает руки. — Я тебя слышу.

Только после этого возвращаюсь к дивану. Сажусь не рядом с ним, а на прежнее место. Куртка мешает, тянет плечи. Расстёгиваю, снимаю и кладу на колени.

Данила смотрит на куртку, но ничего не говорит.

Сидим молча. За окном зовут собаку. Скоро звонить в больницу, потом Лене насчёт семинара. Смотрю на часы.

— Я не знаю, что к тебе чувствую, — говорю наконец.

Он смотрит прямо на меня.

— Знаешь, — упрямо отвечает он.

— Данила. — От усталости мне трудно даже разозлиться.

— Ладно, — он сдаётся, отворачиваясь к окну.

— Мне нравится быть рядом с тобой. Иногда. А потом я вспоминаю, как ты заставлял меня поднимать листы перед твоими друзьями, и хочу, чтобы ты исчез.

Он опускает голову.

— Я помню.

— Я тоже. Поэтому не рассказывай, что один поцелуй всё объяснил.

— Не рассказываю.

— Расскажешь. У тебя на лице написано. — Отвожу глаза, боясь снова поверить.

Он усмехается, ловит мой взгляд. Перестаёт.

— Ты всегда читала по лицу.

— Когда-то было проще.

Он встаёт. Вздрагиваю. Данила сразу замирает.

— Воды принесу.

Киваю.

Он возвращается с двумя стаканами. Один ставит передо мной, из другого пьёт сам. Я смотрю на воду и вспоминаю, как в детстве он тайком подливал мне компот, когда я оставалась у них на ужин. Ему казалось, что я стесняюсь попросить.

Я и правда стеснялась.

— Ты помнишь нашу кухню? — спрашиваю.

— Помню.

— Тот стол, который шатался.

— Под ножкой картонка лежала.

Закрываю глаза. Лучше бы он не помнил таких мелочей. С человеком, который всё забыл, было бы легче.

Когда открываю глаза, он стоит возле кресла и ждёт.

— Сядь, — говорю.

Данила садится. Я придвигаюсь к краю дивана, протягиваю руку. Он смотрит на неё так, будто не понимает, что делать.

Берёт. Медленно, будто я могу ударить. Подушечкой пальца задевает мою ладонь, по руке рассыпаются мурашки. Дёргаюсь, но не отнимаю. Данила сглатывает. Я смотрю на его горло, забыв моргнуть.

Тепло его ладони поднимается выше запястья, хотя он держит только пальцы. Между бёдер снова тянет. Стыдно. Не отпускаю.

— Я не простила тебя.

— Слышу.

— Не превращай это в шутку потом.

Он качает головой.

Подхожу ближе и задеваю коленом его колено. Даже через джинсы это бьёт вверх по бедру, сразу, глупо сильно. Берусь за ворот футболки и притягиваю. Данила не двигается, пока я не касаюсь его губ. Тогда выдыхает мне в рот — горячо, сбито — и сжимает пальцы на моём запястье так, будто боится, что я сейчас отниму руку.

Поцелуй уже не тот, короткий, у стола. Он целует глубже. Язык. Соль. Я отвечаю раньше, чем успеваю решить, что это ошибка. Грудь касается его груди через свитер. Соски твердеют от этого трения сразу, стыдно и сладко, и я чуть не стону ему в рот. Между ног тянет так, что хочется сесть ближе, стереть это расстояние бёдрами.

Когда отстраняюсь, он остаётся неподвижным. Смотрит на мой рот. Дышит так, будто бежал.

— Можно? — спрашивает тихо.

— Да.

Он целует снова, жадно, сбивая мне дыхание. Вцепляюсь в футболку. От его ладони на затылке по спине идёт дрожь, колени становятся ватными. Другая рука ложится на талию, большой палец заходит под край свитера — только кожа, только тепло — и я вздрагиваю всем телом. Под тканью мокро уже не «немного». Стыдно до ушей. Не отодвигаюсь.

Отрываюсь первой, упираюсь лбом ему в лоб.

— С ума меня сведёшь, — шепчет Данила.

Я чувствую его неровный выдох на губах и больше не могу вспомнить, что собиралась ответить. В голове только его рот и то, как низко тянет.

Он целует угол рта, потом шею, там, где бьётся пульс. Я запрокидываю голову, и от этого простая вещь — его губы под ухом — проходит вниз живота горячей волной. Рука под свитером поднимается выше, накрывает грудь поверх лифчика. Мнёт осторожно, будто спрашивает ещё раз. Я прижимаюсь сама, подаюсь в ладонь. Сквозь кружево большой палец находит сосок, трёт кругом, и меня прошивает до самого низа. Тихий звук вырывается сам. Не стон даже — выдох, который я не успела проглотить.

Сажусь ему на колени, не помня, как решилась. Джинсы к джинсам. Между нами твёрдое, крупное, и я замираю, поняв, что это. Он стоит. Через две ткани. Упирается мне туда, где уже мокро. Данила шипит сквозь зубы. Не двигает бёдрами. Держит меня за талию и ждёт, хотя я чувствую, как напряжены у него бёдра.

— Вик.

Киваю ему в шею, потому что голоса нет. Он расстёгивает джинсы на мне медленно, смотрит в лицо. Пуговица. Молния. Прохладный воздух на бёдрах. Я поднимаюсь, помогаю спустить ткань. Его пальцы гладят внутреннюю сторону бедра — там кожа тоньше, и от этого касания сводит низ живота. Останавливаются у края белья. Бельё уже мокрое, тёмное пятно, которое не спрятать. Он это чувствует. Выдыхает, уткнувшись мне в ключицу, и на секунду его рука дрожит.

— Господи, Вик…

Сдвигает ткань в сторону. Палец скользит между складок, сразу находит, где я мокрая, и поднимается к клитору. Кружит не грубо — медленно, будто учится, куда я вздрагиваю сильнее. Я вцепляюсь ему в плечо. Двигаюсь сама, короткими стыдными толчками на его руку. Жар собирается низко, густо, между ног пульсирует так, что я кусаю его футболку, чтобы не застонать вслух.

Второй палец входит осторожно. Тесно. Не больно ещё — полно, странно, до мурашек на пояснице. Он целует меня, когда я начинаю сжиматься вокруг пальцев. Кружит клитор большим пальцем в том же ритме, в каком двигается внутри. Меня накрывает резко: сначала волна внизу, потом она идёт вверх по животу, к груди, к горлу. Я кончаю у него на коленях тихо и сильно — дрожу, сжимаюсь на его пальцах, не могу разжать зубы на ткани. Перед глазами на секунду пусто. Между ног пульсирует так сладко, что хочется и остановить его, и чтобы не убирал.