— Где еще камеры? — спрашивает Вика.

— Испугалась?

— В моей комнате есть?

Камер там нет. В ванной тоже. Только холл и вход. Я мог бы ответить сразу. Вместо этого выдерживаю паузу.

— Тебе есть что скрывать?

По её лицу доходит, что я сейчас сказал. Она ведь подумала про дверь. Про ночь в соседней комнате, когда все разойдутся. А я стою перед ней и ещё ухмыляюсь.

Думаю о той же ночи. О том, постучит ли. О том, впустит ли. Стояк от этой паузы — отдельная гадость.

Она достает свой телефон.

— Повтори про камеры. Я запишу. — Она держит телефон перед собой; пальцы дрожат, но взгляд не отводит.

Я убираю мобильный в карман.

— Камеры в холле. Не выдумывай.

— А ролики зачем собираешь?

— На память, — усмехаюсь, пряча телефон.

— Удали.

— Командовать будешь у себя дома.

Вика смотрит на проход за моим плечом. Я отступаю. Она проходит, задев плечом, не оглядывается.

Плечо. Шампунь. Тепло. Хочу развернуть её и прижать к этой стене. Не разворачиваю.

Возле своей двери останавливается.

— Неделя закончится в следующую пятницу. Я уйду. Это тоже написано.

— Посмотрим.

Она поворачивается. Впервые за вечер в лице появляется что-то кроме усталости.

— Нет, Данила. Посмотри сейчас.

На фотографии моя подпись, впопыхах поставленная. Я ведь тогда и не думал, что она сунет расписку мне в лицо, заставит прочитать.

Вика закрывает дверь. Щелкает ключ.

Щёлкаю по записи из холла, выбираю пересылку Максу. Стою у её комнаты, даже отойти не смог, охренеть.

Ее сумка на экране выглядит совсем легкой.

Палец зависает над отправкой.

За стенкой тишина. Представляю, как она садится на край кровати в том свитере. Представляю, как снимает его. Палец так и не нажимает. Убираю телефон. В штанах всё ещё тесно от её плечика в дверном проёме.

Глава 8

Просыпаюсь от звонка, а телефон молчит. Который раз уже? В три смотрела, потом в четыре. Теперь полшестого. Кладу его рядом с подушкой, но спать больше не пробую.

В шесть тридцать встаю.

Воскресенье. Кто-то досыпает, а я вспоминаю время маминой операции и проверяю заряд: восемь процентов. Читаю фотографию расписки снова.

Проверяю. Подпись никуда не исчезла.

Вчера эта подпись ему нисколько не помешала.

На полотенце чёрное — тушь. Даже умыться вчера не смогла. Тру пятно под краном, только развожу грязь. Данила увидит, опять начнёт. Может, вниз отнести? Хотя потом спросит, куда дела полотенце.

Злюсь на себя за эту мысль больше, чем за бессонную ночь.

Стук раздаётся в семь.

— Подъём, принцесса.

Открываю уже одетая. Данила прислоняется к косяку, окидывает взглядом моё лицо.

— Выглядишь пиздец.

— Зато вовремя.

Прохожу мимо него, придерживая лямку сумки. В ней документы, зарядка, вода, мамина расчёска. Понадобится ли расчёска? Вчера мама попросила привезти, значит, привезу.

— Куда собралась? — он отстраняется от косяка, заметив сумку.

— После завтрака в больницу. — Я прохожу боком, лишь бы не задеть его.

— Мне тоже доброе утро, — бросает вслед с обидной усмешкой.

Я не отвечаю.

На кухне пахнет кофе. Значит, кнопку нажимать он всё-таки умеет. Достаю яйца, ставлю сковородку. Руки дрожат, и скорлупа первого яйца проваливается в миску.

За спиной отодвигается стул.

— Ты сегодня до вечера там?

— Не знаю.

— У тебя на всё такой ответ? — Данила раздражённо сдвигает чашку.

— На время окончания операции у меня другого нет.

Вылавливаю скорлупу. Она ускользает, белок тянется за пальцами. Телефон вибрирует возле локтя, я бросаю всё и хватаю его мокрой рукой.

Не больница.

Лена: «Не открывай общий. Я сохраняю».

Следом приходит сообщение от незнакомого номера.

«Номер люкс уже освоила? Сколько стоит экскурсия?»

Прикреплено видео.

Я узнаю прихожую раньше, чем себя. Вот открывается дверь, вот Данила входит первым, вот я переступаю порог с сумкой. Останавливаюсь, чтобы снять кроссовки. Смешная, согнутая, держусь за стену. На записи нет ни больницы, ни расписки. Только девчонка, которая приехала к богатому парню с вещами.

Сверху наложено: «Когда частные уроки вышли на новый уровень».

Смотрю на Данилу.

Он перестаёт крутить чашку.

— Ты отправил.

Не вопрос. Незачем спрашивать.

— Максу, — отвечает он, медленно отставляя чашку.

— А Макс всем остальным. — Мне холодно даже возле плиты.

— Покажи, — голос Данилы резко меняется.

Прижимаю телефон к груди.

— Не трогай.

Он тянется к своему. Я слышу короткий выдох, потом смешок из динамика. Мой приезд показывают под музыку. Удобно: можно не слышать, как человек спрашивает, где ему оставить обувь.

— Убери это, — говорю.

— Уже написал.

— Ты вчера тоже мог написать. До того, как отправил.

На сковородке начинает гореть масло. Выключаю конфорку, промахиваюсь, выключаю соседнюю. Данила встаёт и сам поворачивает ручку.

— Сядь.

— Не командуй мной хотя бы сейчас.

Палец скользит по экрану. В общем чате уже двести сообщений. Кто-то выставил опрос: «Зачёт автоматом или почасовая оплата?» Девочка, с которой мы вместе готовили доклад осенью, пишет: «Главное, чтобы потом нам про тяжёлую жизнь не рассказывала».

Под её сообщением смеющиеся лица.

Я помню, как ночью исправляла ей список литературы. Она тогда прислала сердечко. Сейчас тоже прислала. Только другому человеку, за удачную шутку обо мне.

Колени подламываются. Падаю на стул, больно ударившись локтем.

Моя фотография с мамой. Та самая, которую Данила забрал у библиотеки. Теперь поверх нашего моря нарисована банковская карта.

«Семейный бизнес. Дочь работает, мама одобряет».

— Это откуда?

Голос такой тихий, что он наклоняется.

Поворачиваю экран.

С лица Зверева медленно исчезает всё.

— Макс снял тогда на столе, — говорит он.

— Когда ты заставлял меня просить вернуть?

Он молчит.

— Она сегодня на операцию идёт. А они её...

Ладонью закрываю рот, слова не идут. Слёзы текут на пальцы, вытираю. Ну почему мне хочется убрать мамину фотографию? За что её прятать? Она ведь ничего им не сделала, вообще знать их не знает.

Данила протягивает руку к моей щеке.

Я отшатываюсь.

Он замирает, потом кладёт на стол салфетки.

— Я разберусь.

— Ты уже разобрался. Со мной.

Он звонит при мне.

— Удаляй. Видео, картинку, всё. Сейчас.

Ответ слышно даже без громкой связи:

— Ты сам скинул, чего психуешь?

Данила смотрит на меня.

— Сука, удаляй сейчас.

— Да понял. Мать я не делал, это Алекс...

Зверев обрывает звонок.

У меня в голове пищит, как от удара по уху. Алекс, Макс. Какая разница. Тру щеку, не попадаю в слезы. Пальцы холодные, лицо горит.

Лена звонит через минуту.

— Вика, я куратору отправила. Там и время, и имена. Ты где?

— Скоро в больнице, — выговариваю; от Лениного голоса щиплет нос.

— Я приеду.

— Не надо, пожалуйста. Побудь на связи.

— Буду. И слушай меня: с учёбой разберёмся. Я материалы забрала. Завтра объясню, почему тебя нет.

Я киваю, хотя она не видит.

— Спасибо.

Перед тем как отключиться, Лена замолкает, будто решает, говорить ли ещё что-то.

— Что? — спрашиваю я.

— Марина написала, чтобы ты убрала фамилию из нашей презентации.

Смотрю на свои пальцы. На указательном засох яичный белок.

— Я делала половину, — говорю, глядя на раскрывшийся шов сумки.

— Знаю. Поэтому я отправила преподавателю наш файл и историю правок. Ты остаёшься в списке.

— Она сама тебе написала?

— Да.

Ладонь с телефоном липнет к щеке. Марина ведь вчера прислала мне слайд: «Зацени, имба?» Я еще выбирала ей шрифт. Давлю ногтем на белок у кутикулы. Больно. Хорошо, хоть за эту боль понятно, кого винить. Сейчас бы просто швырнуть телефон.