— Можете не напоминать, — цежу, замечая, как Макс замедлил шаг.

— Тогда дождусь вас в понедельник, — отвечает куратор, не понижая голоса.

Она уходит. Ремень сумки режет ладонь. Разжимаю пальцы по одному.

Макс подходит ближе.

— Опять защитники. Может, ей уже медаль выдать?

— Завали ебало.

Он поднимает брови. Я вижу, как усмешка медленно сползает.

— Ты определись, Зверев. Сам начал, теперь все виноваты?

Ответить нечего. Поэтому я прохожу мимо и толкаю дверь сильнее, чем нужно.

У выхода из библиотеки замечаю Лену. Она прижимает к боку пачку распечаток, другой рукой пытается застегнуть сумку. Одна страница падает. Наклоняюсь, поднимаю. Вверху фамилия Семеновой.

— Отдай, — говорит Лена.

— Все за нее делаешь?

— Распечатала задания. Ей сейчас некогда.

Я рассматриваю лист. Те же задачи, которые Вика собиралась разбирать со мной. На полях карандашом отмечено, с чего начать.

— Она попросила?

— А тебе для помощи обязательно нужно сначала попросить?

Отдаю лист. Лена прячет его в середину пачки, словно я успел что-то испортить.

— Как она? — спрашиваю.

Лена перестает застегивать сумку.

— Ты серьезно сейчас?

— Я про мать.

— У Вики спроси.

Хочу ответить, что спросил бы, если бы она не разговаривала со мной как с посторонним. Но Лена смотрит слишком прямо. При ней это прозвучит жалобой, и я промолчу лучше, чем доставлю ей такое удовольствие.

— Перестань ее снимать, — говорит она. — Вы уже не шутите. Она на обычной паре ответить не может.

— Раньше могла.

— Вот именно.

Лена уходит, придерживая дверь плечом. Из пачки снова торчит край листа. Я смотрю, пока она не скрывается за стеклянным переходом. Я выбирал, что выложить. Лена собирала ей задания. Заебись, Зверев.

Открываю три старых скриншота от отца. Викино имя, обещанная плата за семейный скандал. Помню строки, но снова увеличиваю их пальцами.

Тогда она тоже говорила, что хотела помочь.

Перечитываю, пока не трещит башка. Еще вчера от этих строк хотелось разнести стену. Сейчас вспоминаются ее холодные пальцы, и злость вязнет где-то в горле.

Пальцы под рубашкой. Ресницы у груди. Злость должна убивать стояк. Не убивает.

Отец присылает вопрос о крупном переводе. Он до сих пор видит движение денег на счете, который открыл мне несколько лет назад.

«Личные расходы», — отвечаю.

«Не делай глупостей».

Убираю телефон в бардачок. Его короткое указание раздражает сильнее, чем должно.

Звонит мать. Спрашивает, как занятия, не приехали ли опять друзья. Я говорю, что дома тихо. Это правда. Про то, кто теперь занимает соседнюю комнату, молчу.

— Вика написала, что операция оплачена, — говорит она. — Ты с ней разговаривал?

— Да.

— Не дергай ее завтра. Пусть побудет с матерью.

Я смотрю на закрытый бардачок.

— Разберемся.

— Данила, я серьезно.

Говорит тем голосом, которым обычно напоминает про пересдачи. Я знаю, что она может позвонить Вике сама, узнать про расписку, потребовать, чтобы я вернул все назад. И все равно отвечаю:

— Я понял.

Не завожу машину. Рассказала ли она матери про условия? Представляю Ольгу Викторовну, плечи сами подаются вперёд. Ей я бы это не повторил.

Это ничего не меняет, говорю себе. Вика сама согласилась.

Повторяю про себя еще раз. Со второго раза убедительнее не становится.

Домой возвращаюсь раньше шести. Вики нет. На кухне убрано, блины накрыты тарелкой. Я поднимаю ее, съедаю один холодным. Потом второй.

На столе в гостиной лежит мой экземпляр расписки. Я оставил его рядом с пультом. Теперь угол листа попал под стакан, бумага вздулась от воды.

Поднимаю стакан, провожу ладонью по влажному пятну. Вика свой экземпляр убрала в папку, сфотографировала, наверняка отправила Лене. Она считает дни. А я вчера даже лист не убрал.

Складываю его и убираю в ящик. Потом достаю обратно. Читаю строку про полное погашение долга.

Через неделю заберёт свитер, зарядку, записи. Скажет, что выполнила условия. А я останусь с кофе, который могу приготовить без неё.

В груди тянет так, что прижимаю кулак к ребрам. Сука. Позвать бы ее. Только в доме пусто.

Почти отправил вопрос, где она. В больнице, придурок, ты же знаешь. А Максу заняться нечем: сфоткал пустой стул возле моего в раздевалке, подписал «Прислуги не хватает?». Сжимаю зубы, перечитываю эту херню.

Не отвечаю. Обнаруживаю, что всё ещё держу лист, и кладу его перед собой. Пятно не разгладишь. Провожу по бумаге ладонью, пока она не распрямляется.

Сообщение приходит в половине седьмого: «Еду. Перевод закончили поздно».

Я набираю «Мы договаривались» и стираю. Договаривались как раз о том, что она может ездить к матери. Я сам расписался рядом.

Она входит около семи, с пустым пакетом в руках.

— Как мама?

— Операция завтра утром.

Вика снимает пальто. На рукаве белый след от больничной стены или мела. Хочется стряхнуть его, но она проходит мимо.

Устала. Хочется прижать к стене и целовать до тех пор, пока не перестанет быть такой ровной. Хочется и одновременно стыдно хотеть этого сейчас.

— Все будет хорошо, — говорю.

— Ты не знаешь.

— Я могу узнать, кто оперирует.

— Я уже знаю. И с врачом разговаривала.

Она говорит без злости. Просто сообщает, что помощь не нужна. Мне это нравится еще меньше, чем ее возражения.

— Тогда займись делом. В ванной полотенца поменяй.

Вика останавливается возле лестницы.

— Сейчас? — она замирает, ухватившись за перила.

— Пока руки свободны, — бросаю, не выдержав её усталого взгляда.

Она поднимается молча. Я слышу, как открывается шкаф с бельем, и иду следом.

У двери ванной протягивает чистое полотенце.

— Старые куда? — Вика смотрит мимо меня, на шкаф.

— В корзину. И спину мне помоешь, — добавляю, загородив дверь плечом.

Спину. Говорю это и сразу вижу её мокрой. Руки на кафеле. Волосы тяжёлые. Стояк поднимается от одной фразы, гадко и вовремя.

Вика не сразу реагирует. Потом смотрит на меня так, будто проверяет, не ослышалась ли.

— Нет. Мы говорили об уборке и занятиях. — Вика выпрямляется, словно приготовилась к удару.

— Договор внимательно читала? — спрашиваю, чувствуя, как наливается злостью лицо.

Она складывает полотенце на полку. Очень аккуратно. Я вижу, как у нее побелели пальцы.

— Мне перечитать вслух?

— Можешь вернуть деньги.

Слова привычные. Я произношу их и жду той же реакции, что вчера. Но Вика поднимает голову.

— Деньги ушли по счету. Операция завтра. Ты это знаешь.

— Тогда не спорь.

— Я буду делать то, о чем мы договорились. В твою ванну я не полезу.

Она разворачивается к выходу. Я встаю на пути. Не касаюсь, но прохода не оставляю.

Тепло её тела на расстоянии ладони. Если шагнёт, упрётся грудью. Не шагнёт. Стою и чувствую, как тесно в джинсах от этой ванной, в которую она не пойдёт.

— Ты опять решила, что можешь устанавливать правила?

— Отойди.

— Иначе что? Куратору позвонишь? — бросаю, чувствуя, как сводит челюсть.

— Если придется.

Я ржу, и звук бьет от кафеля. Вика вздрагивает, подтягивает рукава на пальцы. Меня отпускает. Боится. Значит, еще могу до нее добраться.

— Расскажешь, как добровольно приехала жить ко мне?

— Расскажу, на каких условиях.

— А я покажу, как ты здесь работаешь.

В телефоне нахожу запись из холла, вчера сохранил с камеры. Вика входит с сумкой, я придерживаю ей дверь. Пересматриваю, хотя знаю, что дальше. Со стороны мы просто зашли в дом; ни её голоса, ни того, на каких условиях приехала. Другие ролики не открываю: помню лестницу, кухню, гостиную.

Показываю экран.

Она смотрит долго. Сначала на изображение, потом на меня.

— Ты это тоже отправил?

— Пока нет.

Я не отправлял именно этот ролик. Остальных достаточно. Но мне нравится слово «пока». С ним она перестает смотреть на выход.