— Тогда где завтрак?

— Сейчас будет. В восемь уезжаю в больницу.

Говорит спокойно. Как секретарь, который зачитывает расписание. Меня раздражает эта готовность: я ждал сонную, растерянную, а она уже успела собраться без моего участия.

Хотел увидеть её сонной. В футболке. Без джинсов. Не получил.

Спускаюсь следом. На кухне достает яйца.

— Яичницу? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Блины, — отвечаю, нарочно потянувшись к её телефону.

Она смотрит на часы.

— Быстро не получится.

— У тебя почти час.

Вика ставит яйца обратно, открывает телефон, ищет рецепт. На экране на секунду появляется переписка с Леной. Последнее сообщение: «Напиши, когда выедешь».

Я отодвигаю ее телефон от края стола.

Она сразу забирает его.

— Уронить могла, — говорю.

— Я вижу, где он лежит.

Муку она отмеряет чашкой, сверяясь с рецептом в телефоне. У её матери всё получалось без рецепта. Мы с Викой таскали горячие блины, обжигались, нас ругали. Отворачиваюсь к окну.

— Мама тебя не научила?

Венчик останавливается.

— Другому. Не мешать занятым людям, например. — Вика отворачивается к миске; я вижу, как покраснела шея.

Усмехаюсь, собираюсь съязвить про благодарность. Но Вика поворачивается: бледная, с тенями под глазами. Ей бы просто приготовить завтрак и успеть.

Первый блин рвется. Вика складывает его на отдельную тарелку.

— Этот мне? — спрашиваю.

— Этот никому.

Встаю, подхожу к плите. Она сразу сдвигается, оставляя между нами миску. Я беру лопатку, поддеваю край следующего блина.

— Рано переворачиваешь.

— Я разобралась.

Она задевает мои пальцы и отдергивает руку. По предплечью ползут мурашки. Ебаный блин, лопатка, кухня. Я уже не помню, зачем встал.

Кожа к коже на секунду. Член дёргается от лопатки, блядь. Вика отворачивается к шкафу.

— Покажи, если умеешь, — говорит. — Только не держи меня.

Переворачиваю блин. Получается. Кладу ей на тарелку, возвращаю лопатку.

— Видишь? Слушаться полезно.

— Блины печь полезно. Остальное ты добавил сам.

Сажусь. Она не смотрит в мою сторону. Через десять минут передо мной тарелка, сметана, кофе. Свою чашку Вика ставит у другого края стола.

— Сюда сядь, — говорю, отодвигая соседний стул.

— Мне удобно здесь, — она держит чашку обеими руками.

— А мне нет. Подай кусочек. — Я отталкиваю вилку и жду, когда поднимет глаза.

Она замирает с чайником в руке.

— Вилка рядом, — выговаривает Вика, не меняя позы.

— Возьми и покорми меня. — Я улыбаюсь, хотя от её взгляда уже сводит челюсть.

Хочу её пальцы у своего рта. Хочу, чтобы наклонилась, и свитер отошёл от груди. Говорю про вилку, думаю не про вилку.

Вика медленно ставит чайник. Подходит, берет нож и вилку. Я откидываюсь на спинку стула. Жду, пока возразит, начнет спорить. Она молча режет блин на четыре части.

Пододвигает тарелку ко мне.

— Нарезала. Дальше сам.

Я перехватываю вилку, когда она кладет ее на стол. Оба держимся за холодную ручку. Она смотрит мне прямо в глаза.

Близко. Пахнет блинами и её шампунем. Если дёрнуть руку на себя — она нагнётся. Если нагнётся — увижу вырез свитера. Стояк упирается в ширинку под столом. Не отпускаю вилку сразу.

Можно заставить. Напомнить про деньги, про неделю, про вчерашнюю подпись. Я уже открываю рот, но телефон Вики начинает звонить.

Она выпускает вилку и отходит к окну.

— Да, слушаю. Документы со мной.

Я слышу только ее ответы. Перевод в клинику согласован, ее ждут утром. Она благодарит, уточняет вход. Когда возвращается, я киваю на стул.

— Поешь.

— Не успеваю.

— До восьми двадцать минут.

Она смотрит на часы. Садится, берет один блин. Ест быстро, маленькими кусочками. Перестаю дергать ногой. Жрет. Ну слава богу. И тут же бесит: какого хера мое утро зависит от ее блина?

Смотрю, как двигается горло, когда глотает. Вчера целовала мои костяшки. Сегодня режет мне блины и смотрит в тарелку. Хочу эту тарелку смахнуть и поставить её на стол вместо еды.

— Рубашку мне выбери, — говорю, когда она встает.

— Зачем?

— На встречу с ребятами.

Вика закрывает глаза на секунду.

— Данила, у меня время.

— Это две минуты.

Иду наверх, не проверяя, идет ли следом. Слышу шаги, и от этого становится легче. Послушалась. Хоть в чем-то.

В комнате открываю шкаф. Достаю две рубашки, бросаю на кровать.

— Черную, — говорит она с порога.

— Почему?

— Сам спросил.

— Помоги надеть.

Она смотрит на мои руки.

— Ты умеешь.

Беру черную рубашку, отворачиваюсь, переодеваюсь. Вика остается у двери, глядя в коридор. Застегиваю две пуговицы, остальные оставляю.

Знаю, что она видит спину. Хочу, чтобы смотрела. Плечи, живот. Пусть смотрит и злится, что смотрит.

— Здесь заело, — говорю.

Она не двигается.

— Пожалуйста, дикий цветочек.

Слова вылетают раньше, чем успеваю решить, говорить ли их. Вика поворачивается сразу. Резко. На шее у меня пульсирует жилка: поймала, блядь. Я ведь знал, что она обернётся.

— Не называй меня так, — шепчет, глядя на расстёгнутую рубашку.

Смотрит не в глаза. На грудь. На пуговицы. Член тяжелеет от шёпота.

— Раньше нравилось, — бросаю и сразу вижу, как у неё дрогнул рот.

Подходит. Холодные пальцы скользят под край рубашки, расправляя ткань. Втягиваю живот, задерживаю вдох. Ее ресницы почти касаются моей груди.

Пальцы ледяные. Кожа под ними горит. Если сдвинет ладонь на сантиметр в сторону — накроет сосок. Не сдвигает. Я стою и не дышу, чтобы не толкнуться ей навстречу бёдрами.

Подними глаза, Вик. Она застегивает пуговицу, отступает.

— Больше не заедает.

Хочется поймать ее за запястье, вернуть. Прижать к шкафу и доказать, что заедает не рубашка. Сказать что-нибудь такое, чтобы снова посмотрела, как секунду назад. Но она уже идет к лестнице.

— К шести сюда, — бросаю вслед.

Вика останавливается.

— Когда закончу в больнице. Напишу.

— Я сказал к шести.

— А вчера подписал другое.

Она уходит. Входная дверь закрывается, и дом сразу становится слишком тихим.

Тру пуговицу большим пальцем. Под ней до сих пор покалывает кожа. Сам бы застегнул за секунду, идиот.

В штанах тесно. Сижу на краю кровати и не расстёгиваю. Не заслужил. Пуговица ещё тёплая от её пальцев.

В университете по субботам открыты спортивный корпус и библиотека. Мы договаривались встретиться после тренировки. Макс ждет у раздевалки, Алекс сидит на подоконнике, крутит ключи.

— Ну что, семейный завтрак? — спрашивает Макс.

— Отъебись.

— Чего сразу? Мы рады за тебя.

Алекс показывает телефон. В канале уже обсуждают, сколько Семеновой доплачивают за ночные смены. Под записью смеется парень с нашего потока, который вчера просил у нее конспект.

Я узнаю фамилию. Почему-то именно она раздражает сильнее остальных.

Ночные смены. В голове сразу её свитер, холодные пальцы под рубашкой. Хочу выбить телефон Алексу за то, что они это произносят вслух.

— Адрес больше не выкладывайте, — говорю.

— Да поняли. Ещё в четверг объяснил, — Алекс раздражённо убирает телефон.

— И к дому не подъезжайте.

Макс смотрит на меня внимательнее.

— А к твоему можно?

— Сегодня нет.

— Так мы тебе мешаем?

Он улыбается, но в голосе появляется неприятная нота. До сих пор я сам давал ему повод, сам подкидывал фотографии. Теперь хочу забрать часть развлечения, и он это замечает.

— У меня подготовка, — отвечаю.

Алекс смеется. Макс тоже, через секунду. Я не смеюсь.

После тренировки сталкиваемся с куратором у лестницы. Она останавливает меня по фамилии. Макс успевает отойти, но остается в пределах слышимости.

— По поводу публикаций еще поговорим в понедельник, — говорит куратор. — Виктория сейчас занята состоянием матери. Это не значит, что ее заявление исчезло.