Он не двигается.

— Что там?

— Твои слова. Её слова, — отвечаю, удерживая его взгляд.

Данила смотрит на экран. Может подойти, убрать файл, позвать кого-нибудь. Я отступаю от стола, потому что не хочу стоять между ним и ещё одной вещью, которую он решит отнять.

— Здесь родители, блядь.

— Знаю.

— Они не забудут, — Данила сжимает губы.

— Я тоже.

Он делает шаг ко мне. Я поднимаю ладонь.

Близко. Пахнет им — тем же, что в гостевой. Если не уберу руку, коснусь груди. Рубашка белая, как моя. Думаю, как она сминалась у меня под пальцами ночью. Думаю и держу ладонь в воздухе.

— Не трогай.

Останавливается.

— Я хотел объяснить про утро.

— У тебя была ручка. Объяснил.

На секунду лицо у него становится совсем пустым.

— Я не про тебя написал.

Податься к нему было бы так легко. Упереться лбом в грудь, закрыть глаза. Я почти делаю этот шаг и вспоминаю записку. Она всё ещё дома, в ящике.

Грудь в двух сантиметрах. Сердце бьётся так, что, кажется, он слышит. Хочу лизнуть ямку у ворота. Хочу ударить туда же. Остаюсь на месте.

— Ты обещал разбудить меня.

Данила молчит.

— Даже этого не сделал. А теперь просишь поверить тебе ещё раз?

— Я люблю тебя.

Он говорит тихо. Без привычной злости, и от этого больнее.

Слово садится ниже живота. Тёплое. Жестокое. Губы сами чуть приоткрываются. Хочу, чтобы повторил. Хочу, чтобы забрал назад. Слышу и мокну — коротко, стыдно, в этой комнате с чужим ноутбуком.

— Сейчас это ничего не объясняет.

За стеной проверяют микрофон. Чей-то голос считает до трёх.

Я беру поднос.

— Отойди.

Данила смотрит на ноутбук, потом снова на меня.

— Ты понимаешь, что начнётся?

— Не всё.

Впервые отвечаю без уверенности, которую весь день изображала. Он слышит. Но я уже стою у двери.

Данила отступает.

Кристину вижу по красному платью. Смеётся, обнимается с какой-то девушкой, пока мать поправляет именную карточку. Я ставлю воду и замечаю, что отодвинула бутылку от её руки.

Отец Данилы говорит в микрофон про помощь. В первом ряду сидит Елена Петровна. До этой секунды я старалась её не искать. Теперь нашла и чуть не поворачиваю обратно к выходу.

Антон стоит возле стены. Не кивает, не подбадривает. Просто смотрит на меня.

Включается экран.

Сначала фотография Кристины. Следом сообщение: «Не снимайте сначала. Дождитесь, пока Семенова взорвётся».

Кто-то перестаёт разговаривать на середине фразы.

Дальше переписка про Антона. Просьба переслать фотографии. Смех. Потом Данилино имя над признанием в рассылке.

Я не успеваю прочитать всё заново. Помню.

— Выключите! — говорит мать Кристины.

Техник бросается к двери. Отец Данилы оборачивается к экрану, потом к гостям.

Успевает появиться фраза про спектакль.

Свет вспыхивает. Экран гаснет. Не проходит и минуты.

Но телефоны уже подняты.

Кристина стоит возле стола. Рот приоткрыт. Она ищет глазами кого-то, кто сейчас объяснит за неё, и я узнаю это движение раньше, чем успеваю почувствовать радость.

Потом чувствую.

Горячую, до покалывания в пальцах. Да. Вот так, Крис. Подними голову. Улыбнись им теперь. Я почти смеюсь, и от этого еще сильнее колотится сердце.

Кристина замечает меня.

— Это она, — произносит так громко, что поворачиваются ближайшие гости.

Я не прячусь за подносом.

Отец Данилы говорит в микрофон о технической ошибке. Кто-то требует убрать телефоны. У соседнего стола спрашивают, настоящая ли переписка. Женщина рядом отвечает, что сейчас всё можно нарисовать.

Значит, даже этого мало.

Антон оказывается у служебной двери. Показывает мне идти. Я ставлю поднос на край стола. Руки дрожат, и одна бутылка падает набок, катится до чужого локтя.

Данила смотрит с другого конца зала.

Я выдерживаю его взгляд. Потом выхожу.

Взгляд тяжёлый, как ладонь на затылке. Иду и чувствую его между лопаток до самой двери. Хочу обернуться. Не оборачиваюсь.

У служебного выхода меня окликает координатор. В руке рация, на лице такое выражение, будто я разбила весь заказанный сервиз.

— Вы куда? Смена не закончилась.

Я останавливаюсь.

— Это вы включили?

Смотрю на пропуск у себя на груди. На нем мое имя. Спрятаться за белой рубашкой не вышло.

— Я.

Антон стоит рядом. Координатор смотрит на него, потом снова на меня.

— Оставьте пропуск. С вами свяжутся.

Снимаю ленту через голову. Волосы цепляются за застёжку. Несколько секунд не получается освободить их, и это почти доводит меня до слёз. Не крик из зала, не чужие взгляды. Дурацкая застёжка.

Антон протягивает руку. Я отстраняюсь, справляюсь сама.

Выхожу без куртки, соображаю уже на улице. Возвращаюсь — официантки в раздевалке замолчали. Попадаю в рукав, хочется спросить, чего шептались. Ещё здесь разбираться? Забираю вещи, пусть думают что хотят.

Ничего не говорю.

Антон у калитки, смотрит присланную запись экрана. Я только вышла, а кто-то успел разослать.

— Видела её лицо?

— Видела.

— Имба. Просто разнос.

Ему легче, видно. Улыбается, запускает ролик заново, хочет, чтобы тоже посмотрела, а я отворачиваюсь. Хватит на сегодня.

— Твой отец знает, что ты помогал?

Улыбка исчезает.

— Узнает.

— А координатор? Техник?

Антон убирает телефон.

— Мы не их разоблачали.

— Но спрашивать будут с них тоже.

Координатор у служебной двери. Смотрю туда, пока Антон молчит. Ведь меня никто не заставлял заходить, я сама решила.

Приходит сообщение Лены: «Ты вышла?»

Лена предлагает встретить, но я отказываюсь. Обещаю написать из дома. Дойти бы молча. Антон идёт к машине, я — на автобус. Хоть пройдусь. Люди на остановке о нашем вечере знать не знают, постою рядом, ни на кого не глядя. Разблокирую Данилу на остановке. Неделю молчала, а сейчас подавай ответ, немедленно. Противно самой. Набираю сообщение, с силой ударяя пальцем по экрану.

Отправляю: «Теперь ты понял, как это?»

Сразу звонит. Нет, разговаривать не буду. Из его голоса столько себе придумаю, что опять забуду, зачем злилась. Сбрасываю. Голос в голове всё равно есть. Низкий. «Я люблю тебя». Садится туда же, куда садился у ноутбука. Свожу колени на остановке. Люди не видят. Появляется сообщение:

«Ты не такая. Не становись мной».

Вглядываюсь в сообщение, чувствую, как под глазом дёргается мышца.

В зале даже так не злилась. Вот же сволочь.

Ты серьёзно? Ему показали его же слова, а виноватая опять я. Удобно устроился, сука.

Пишу: «Уже стала. Спасибо за урок».

Блокирую снова. Легче не становится.

В автобусе смеются над телефоном. Смотрю, не выдержав. Мультфильм там, никакой Вики. Отворачиваюсь, стискивая ремень. Думала, выйду из дома и всё пройдёт?

Не прошло. На каждый смешок поворачиваюсь. Мама спит, оставила еду и записку про лекарства. Завожу будильник, ем стоя. Потом понимаю, что не помню вкуса.

Потом пишу Лене, что добралась. Накопитель кладу к университетским распечаткам. Завтра понедельник, теперь и меня спросят, что я натворила. Отвечу. Вспоминаю Петра Зверева у микрофона. «Ошибка», как быстро придумал. А когда гости подняли телефоны, он не сразу нашёлся. Я ударила по тому, что он собирался показывать гостям. Он это заметил. Мама кашляет за стеной. Я иду проверить, нужна ли вода.

Мне есть что терять. Сегодня я особенно ясно это понимаю.

Глава 16

Вчера я видел, как Вика уронила бутылку.

Кристинино лицо вспоминать было приятно. Свои сообщения — не очень. Про Вику лучше не думать: сама пришла. Повторял, что сама, стояла ведь спокойно, когда Беловы разорались. А то мутить начинало.

Не думать не получается. Поднос. Белая рубашка. Как сказала «не трогай», а губы были приоткрыты после моего «люблю». Стояк в отцовском кабинете от этой картинки — отдельный вид идиотизма.