Мне хочется оказаться рядом. Но первым человеком, от которого ей пришлось защищаться в этом коридоре, был я. Нельзя забыть это, даже если очень хочется.

Пишу ещё одно требование убрать публикацию.

Потом ещё.

Каждый раз приходится заново читать подпись под её лицом.

У неё ведь сегодня больница. Доехала? Как там мать? Открываю контакт, хотя знаю, что писать нельзя. Даже спросить. Возвращаюсь в общий чат и ищу запись.

У ворот проезжает машина, и я поднимаю голову.

Снова жду невозможного.

Я открываю Ленину страницу, нахожу кнопку сообщения и замираю. Через неё можно попросить Вику прочитать объяснение. Можно передать, что я люблю её, что Кристина призналась, что я не хотел.

Смотрю на пустую строку.

Люблю. Слово стоит в пальцах тяжелее, чем «шлюха». Не отправляю. Не имею права писать его через подругу, когда сам вытолкал её из кровати.

Лена наверняка сейчас нужна Вике. Ей и без меня есть кого успокаивать, какие сообщения сохранять, на какие вопросы отвечать. Я уже отнял у них достаточно времени.

Закрываю страницу, ничего не отправив.

Потом включаю свет. На полу возле дивана смятая футболка, на столе бутылки. Собираю их и несу на кухню. Бутылки гремят в пакете. Завязываю ручки, развязываю, снова завязываю. Лишь бы не стоять без дела. До завтра осталось несколько часов, а меня уже колотит.

Телефон вибрирует. Макс пересылает ответ администратора: удалено. Следом приходит снимок ещё одного чата, куда запись успели унести.

Сажусь на пол возле дивана. Здесь лежал и спал, пока от моего имени рассылали Викино унижение. Но началось оно задолго до того, как я закрыл глаза.

Открываю будильник. Ставлю на семь.

Завтра нужно приехать к куратору раньше, чем в коридорах появится Вика.

Если она вообще сможет туда прийти.

Глава 12

Я знаю, что они видели.

Ещё не дохожу до университетского корпуса, а уже слышу из чьего-то телефона свой голос. Тихий, почти неразборчивый. Следом голос Данилы:

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Парень у ограды поднимает голову. Узнаёт меня. Касается локтем приятеля, и тот поворачивает экран к себе.

В ушах горячо, как от пощечины. Оригинал пришел, можно выключать звук.

Голос его садится ниже груди раньше, чем успеваю разозлиться. Тело помнит приказ лучше, чем голова. Между рёбер сладко и мерзко. Ненавидеть бы этот рефлекс.

Вчера я увидела рассылку около восьми. Вернулась из больницы, поставила чайник, открыла сообщение Лены. Она написала: «Вик, сначала позвони мне». Ниже было ещё несколько строк, но я уже нажала на пересланное.

Я на полу. Собираю листы возле чужих ботинок. Я с подносом. Я наклоняюсь к его руке, чтобы забрать мамину фотографию.

Никакой постели. Ни одного кадра той ночи.

Слава богу. И всё равно смотрела ролик до конца, будто ждала увидеть, как он целует меня уже без зрителей. Не увидела. Выключила. Руки тряслись.

Под видео обсуждали плату, просили продолжение. Будто его придерживали для следующей перемены.

Отправитель — Данила.

Потом его сообщение: Кристина, его телефон, он удаляет.

Я перечитала дважды. Вспомнила, как стояла возле стола и ждала, пока он очистит галерею. Как позволила себе поверить хотя бы этому.

Заблокировала его. Вышла из общей беседы. Чайник успел остыть.

Лена дозвонилась обычным звонком. Сначала я молчала, а она слушала, как я дышу. Потом спросила, сможет ли приехать. Я отказалась. Не хотела открывать дверь даже ей.

Утром долго держала в руках чёрную футболку. В ней не было ничего особенного. Закрытая. Всё равно проверила вырез, натянула ткань ниже и тут же возненавидела себя за это.

Тяну вырез до хруста шва. Да отвали уже от футболки, Вика.

После ночи с ним вырез кажется слишком открытым. Кожа помнит его рот у ключицы. Проверяю в зеркале, не видно ли следа. Нет следа. Есть память.

Надеваю джинсы, собираю хвост. Кладу в сумку тетради и пакет с мамиными чистыми вещами. После занятий поеду в больницу.

Ленин автобус застрял. Пишу ей: «Не спеши». Потом смотрю на вход и жалею, что не попросила поторопиться.

Можно развернуться.

Но завтра здесь будут те же лица. А пропущенную работу никто за меня не сдаст.

На первой ступеньке спотыкаюсь. Парень с телефоном негромко смеётся.

— Осторожно. Тебе сегодня ещё на колени вставать.

Его приятель поднимает камеру.

Я прохожу мимо. Пальцы в кармане впиваются в ключи от нашей квартиры. Дома можно запереться.

Колени сами вспоминают ковёр. Юбка. Его взгляд сверху. Тошнит. И тянет внизу живота — коротко, гадко, как удар.

В холле кофе, мокрые куртки. Девушка спорит из-за пропуска. Счастливая: ей хотя бы надо только достать его из сумки.

Кто-то касается моего плеча, протискиваясь мимо. Отшатываюсь, бьюсь сумкой о перила. Парень даже не замечает. У меня ледяные ступни, а до второго этажа еще целый пролет.

Любое касание теперь чужое. Плечо горит, будто это были его пальцы. Не были.

Возле автомата стоит Андрей.

Тот самый. Его рука, тянущаяся ко мне, Данилино раздражённое «руки убрал» — всё вспоминается сразу.

«Твоё не трогаем». Слово до сих пор садится в живот. Его слово. Не моё.

— Семенова! Кофе принесёшь?

Он показывает пластиковый стаканчик. Рядом хихикают две девушки, имён которых я не знаю.

— Сам донесёшь.

Получается тихо. Приходится повторить, потому что он нарочно подносит ладонь к уху.

— Ого. А Зверю носила.

— Пропусти.

Андрей стоит посередине прохода. Можно обойти, но для этого нужно протиснуться между ним и стеной. Я останавливаюсь.

— Прайс поменялся? После рекламы?

Под ребрами дергает, рот наполняется слюной. Сглатываю. Только не блевани здесь, не дай им еще и это.

Сзади подходят студенты, которым нужно наверх. Один раздражённо просит не загораживать лестницу. Андрей отступает к автомату, будто сам собирался.

Я прохожу. На спине остаётся его голос:

— Не забывай своих первых клиентов!

Возле аудитории вынимаю телефон. Пишу Лене, что уже здесь. Три раза стираю последнее слово, потому что попадаю мимо букв.

На нашем столе лежит бумажный стаканчик. Пустой. На боку маркером выведено: «За хорошее обслуживание».

Несколько монет внутри.

Я смотрю на них слишком долго. За соседним рядом кто-то перестаёт разговаривать.

— Не трогай, — говорит Марина. — Вдруг чужое.

— Чьё? — спрашиваю, чувствуя, как деревенеет лицо.

Она пожимает плечами.

— Откуда я знаю?

Она снимает. Телефон на меня нацелен. Так вот зачем ей стакан: ждёт, когда сорвусь. С удовольствием бы швырнула ей в лицо, с этой мелочью вместе. Только весь универ будет ржать, как я орала. Зажимаю зубами губу.

— Убери телефон.

— Я себя снимаю, — Марина усмехается в экран.

— Тогда поверни к себе, — говорю; во рту пересохло.

Марина закатывает глаза. Кто-то шепчет ей что-то, она улыбается.

Лена появляется в дверях запыхавшаяся, с расстёгнутой курткой. Одного взгляда ей хватает.

— Это твоё? — спрашивает она Марину, показывая на стаканчик.

— Вы обе теперь ненормальные?

Лена фотографирует надпись и стол, ставит стаканчик на подоконник. Садится рядом со мной. Куртку не снимает.

— Дай руку.

— Не надо.

Она кивает. Вместо руки кладёт между нами пачку салфеток. Не обнимает, не начинает говорить, что всё будет хорошо. Просто достаёт тетрадь.

Салфетки белеют между нами. Упираюсь языком в нёбо, больно, зато подбородок перестает трястись. Сейчас разревусь, Лен. Не смотри.

Преподавательница входит со стопкой распечаток. Проверяет присутствующих, объявляет самостоятельную. Я слышу свою фамилию и отвечаю с опозданием.

С заднего ряда доносится:

— Ей индивидуальные консультации нужны.

Смешок. Ещё один.

Преподавательница поднимает голову.

— Кто сказал?