Под файлами подпись:

«Просили подробностей? Получите. Семенова очень старалась».

От моего имени.

Смотрю на кадр, где она на коленях собирает листы. Юбка натянута. Тогда стояло. Сейчас тоже стоит — от чужого видео её унижения. Хочу вырвать себе хуй за это.

— Это не я отправил, — говорю.

Макс молчит.

— Слышишь? Не я.

— А кто?

Я смотрю на время. Четырнадцать восемнадцать. Кристина была здесь. Мой разблокированный телефон был у неё.

— Крис.

— Даня...

— Она брала телефон, — повторяю, и собственные слова звучат жалко.

— Ты понимаешь, как это звучит?

Ясно, как звучит. Горло перехватывает, хочется заорать Максу прямо в ухо: не я. Хоть сейчас, блядь, не я.

Открываю галерею. Записей там нет. Я удалял их при Вике, очистил папку удалённых, показал ей экран.

Несколько секунд держусь за это как за спасение.

Потом вспоминаю.

Сохранённые сообщения.

Раньше я скидывал туда всё подряд: задания, адреса, фотографии, ролики, которые хотел оставить под рукой. Открываю переписку с самим собой, прокручиваю назад.

Вот они.

Пятница. Четверг. Лестница в университете. Чашки. Викино лицо.

Никакой записи из спальни не существовало. Но этих файлов достаточно, чтобы чужие люди придумали всё остальное. Я сам научил их так смотреть.

Я помню, как Вика стояла возле стола и смотрела мне на руки. Дождалась, пока исчез последний файл. Она тогда видела только содержимое одного телефона.

Уши горят. Сижу, прижав локти к ребрам, как будто сейчас прилетит.

Тогда удалил несколько файлов, торопясь спросить, останется ли она. Другие папки не проверил. Всё, что её пугало, мне казалось мелочью.

Ну вот оно, твое потом. Жри.

Открываю один из старых роликов и сразу выключаю звук. На долю секунды слышу собственное «поцелуй». Вика тогда стояла перед друзьями, а я ждал, что она подчинится.

Сегодня эту паузу слушают сотни людей.

Больше не включаю. Помню все, до последней секунды.

Помню вкус кожи на костяшках. Как дёрнулся член, когда её губы коснулись руки. Как хотел затащить её наверх и выебать без зрителей. Сохранил ролик вместо этого. Герой, блядь.

— Удаляй из чата, — говорит Макс.

Возвращаюсь в беседу. На секунду зависаю: если стереть, опять останутся только слухи о том, кто и что отправил.

Сохраняю экран с отправителем и временем, затем удаляю публикации для всех. Пальцы дважды промахиваются мимо нужной кнопки.

К тому времени один ролик уже переслали в соседнюю группу.

Вижу его там под другим названием.

«Репетиторство с полным обслуживанием».

Ниже кто-то спрашивает номер Вики.

— Макс, кто администратор второй группы?

Он называет имя.

— Напиши ему убрать. Это без её согласия.

— Уже написал.

— И Алекс пусть прекратит, — требую, сминая пустую бутылку.

— Он говорит, что это ты выложил.

Закрываю глаза.

— Я знаю, что он говорит.

Отключаюсь и звоню Вике. Вызов обрывается. Пробую ещё раз, понимаю, что делаю, и опускаю телефон.

Пишу одно сообщение:

«С моего телефона разослала Кристина. Я удаляю публикации».

Оно остаётся без ответа. Затем исчезает возможность дозвониться.

Не пытаюсь зайти с другого номера.

Сижу и смотрю на её имя. В понедельник я заставил её уйти. Сегодня с моего аккаунта людям предложили посмотреть, как я её унижал. У неё нет ни одной причины поверить моему объяснению.

И объяснение не меняет того, кто всё это устроил.

Набираю Кристину.

Отвечает быстро.

— Проснулся?

— Ты отправила записи?

— Какие записи?

Смотрю на пустой стакан рядом с телефоном. Она вернула его сюда, пока я спал. Ушла и закрыла дверь.

— Не начинай. В четырнадцать восемнадцать телефон был у тебя.

Пауза.

— Ну и что? Ты же сам всё это хранил.

Встаю.

— Ты отправила? — переспрашиваю, уже поднимаясь с дивана.

— Да. И что ты сделаешь? — отвечает она с вызывающим смешком.

Замахиваюсь телефоном. Останавливаюсь, ногти скребут чехол. Кладу на стол, включаю громкую. Пальцы ходят ходуном. Врезать бы в стену, чтоб кости хрустнули.

— Зачем? — выдыхаю, упершись ладонями в стол.

— А зачем ты меня унижал ради неё? — голос Кристины становится резким.

— Я сказал, что мы не вместе.

— Из-за этой девочки ты выставил меня дурой. Пусть теперь сама попробует.

— Она тебе ничего не сделала. — Упираюсь ладонью в стол.

— Не надо было лезть.

Кристина говорит спокойно. Я смотрю на её помаду на стакане, сглатываю. Записи уже у всех. Обратно их не соберёшь.

— Удаляй всё к хуям. Сейчас.

— Я ничего себе не оставляла.

— И никому больше не отправляй, — цежу сквозь зубы.

— Поздно, Даня. Все уже посмотрели.

Она отключается.

Беру ключи. До Крис двадцать минут, сейчас приеду, пусть попробует мне в лицо так сказать. Сжимаю кольцо, оно впивается в палец. И вдруг вспоминаю, как Вика просила остановиться. Я ведь и её заставлял смотреть мне в лицо. Кладу ключи.

В штанах камень. Не от Крис. От ролика, от «поцелуй», от того, что сотни людей сейчас дрочат на её юбку на ковре. Хочу ехать и крушить. Кладу ключи обратно.

Беру стакан, ставлю в раковину.

Возвращаюсь.

В общем чате уже спорят, почему публикации исчезли. Пишут, что Семенова опять пожаловалась. Её там нет: вышла несколько минут назад.

Набираю ответ. Первую версию стираю. В ней слишком много про то, что я не виноват в сегодняшней отправке.

Во второй оставляю только то, за что действительно могу отвечать.

«Записи сделаны в моём присутствии и сохранены мной без согласия Семеновой. Сегодня их отправили с моего телефона, пока он был у другого человека. Семенова не давала разрешения на публикацию. Прекратите пересылать и писать ей».

Отправляю.

Почти сразу появляется ответ: «А раньше разрешала?»

Долго смотрю на него.

«Нет».

Это слово тоже отправляю.

Куратор ждёт завтра к девяти. Пишу, что приду, прикладываю скриншот. Объясняю сегодняшнюю рассылку: аккаунт мой, записи тоже у меня хранились. Исправляю текст. Всё тянет написать про Кристину раньше, чем про себя.

Про Кристину тоже пишу. Отдельно от собственных действий.

Ответа нет. Смотрю на часы: вечер. Несколько дней прятался, теперь жду немедленного ответа. Заебись.

Возвращаюсь к сохранённым сообщениям. Палец уже тянется удалить всё, как будто чистый экран способен сделать чистым меня.

Останавливаюсь.

Пишу куратору, что сохранил файлы и принесу на встречу. Отдельно дописываю: больше не рассылаю. Смотрю на это обещание.

В кабинете она включит звук. Я услышу своё «поцелуй», и куда деваться? В окно смотреть, на папку у неё в руках? Наклоняюсь, прижав ладонь к животу. Подташнивает. А Вика тогда стояла перед нами. Некуда ей было отвернуться, я же требовал, чтобы смотрела.

В одном кадре виден Макс. В другом Алекс держит телефон.

Я не стану обещать им, что прикрою. Но и делать вид, будто без них был бы хорошим, больше не получится.

В другой группе администратор удаляет ролик. В третьей он всё ещё есть.

Один администратор отвечает почти сразу:

«Ты сначала сам выложил, теперь командуешь?»

Набираю резкость, стираю. Он не обязан угадывать, в какой именно момент Зверев решил перестать быть сволочью.

«Уберите ради неё. Она не соглашалась».

Ответ приходит через минуту:

«Убрал. За сохранённые копии не отвечаю».

Копии ещё всплывут. Для кого-то смешной ролик. Для Вики завтра снова идти мимо этих людей.

Я представляю, как она поправляет лямку сумки перед входом. Как ищет глазами свободное место. Как замолкают те, кто секунду назад смеялся.

Представляю и другое, хуже: как кто-то из них смотрит на её рот и вспоминает мой приказ. Как представляет её на коленях не за листами. Меня от этого стоит и тошнит в одну секунду. Хочу переломать им пальцы. Хочу, чтобы она снова была только моей — и именно это слово меня добивает.