Вчера открыл учебник на нашем последнем занятии. У примера Викина галочка: значит, вернуться и решить ещё раз. Смотрел на неё дольше, чем на само задание.

Сначала захотел стереть.

Потом положил ластик обратно.

Провожу по галочке пальцем. Графит размазывается, и я отдергиваю руку, как идиот. Хватит. Хоть учебник оставь в покое, придурок.

Пальцем по её галочке — и сразу вспоминаю, как этот же палец был у неё между ног. Как она сжала бёдра. Как сказала тихо, чтобы я не останавливался. Стираю графит и хочу выть.

Учебник раскрыт. Ни одного примера за два дня. В университете это назовут пропусками и неподготовленностью. Дома я могу сколько угодно называть это бессонницей.

Представляю, как она догоняет учёбу между поездками к матери. Раньше одним сообщением заставлял ждать. Теперь даже написать не решаюсь.

Приходит новое уведомление. Куратор предлагает четверг, девять утра. Просит подтвердить, что буду.

Закрываю.

Вместо фотографии пусто. Проверяю снова. Может, просто убрала снимок? Закрываю чат. Открываю.

Набрал «как мама» и стёр. Нельзя использовать Ольгу Викторовну как повод, когда всё, чего я хочу, — получить ответ от её дочери.

И увидеть её рот. И услышать, как она снова скажет «Данила» не как проклятие.

Скрипит лестница.

Поднимаю голову, прежде чем успеваю подумать. Смешно: дом пустой, она не может ходить там в носках. Но я уже слушаю.

Тишина.

Следующий звонок от Кристины.

Сбрасываю. Мы расстались ещё до возвращения Вики в мою жизнь. Кристине нравилось говорить, что у нас просто сложный период. Мне нравилось не объяснять второй раз. Вспоминаю, сколько раз отмахивался: потом поговорим. Теперь это «потом» долбится в телефон, и сводит зубы от знакомого рингтона.

Когда звонят в дверь, я сначала не двигаюсь.

Потом слышу голос через открытое окно:

— Данила! Я вижу машину. Открывай.

Смотрю на часы. Начало третьего.

Спускаюсь, открываю. Кристина стоит на пороге с маленькой сумкой через плечо. Платье, укладка, раздражение, которое она не пытается скрыть.

Красивая. Знакомая. И ни хуя не то. Смотрю на её рот и вижу другой.

— Ты вообще на себя смотрел?

— Зачем приехала?

Она проходит в прихожую, пока я держу дверь.

— Макс сказал, ты пропал. На пары не ходишь, трубку не берёшь. Я подумала, может, случилось что-то.

— Уже проверила. Я живой.

Кристина оглядывается. На тумбе больше нет Викиной сумки, и я машинально смотрю туда вслед за ней.

Она замечает.

— Репетиторша всё-таки съехала? — Кристина кивает на пустую тумбу; в голосе слишком много довольства.

Я закрываю дверь слишком сильно.

Кристина вздрагивает, потом поднимает подбородок.

— Чего психуешь? Ты сам написал.

Кристина устраивается в гостиной на диване, а я торчу возле столика. Чай не предлагаю. Она уже услышала, что я сказал, но уходить не собирается. Повторять? Опять будет выяснять, чем не угодила.

Зато на свою обиду у меня всегда находятся силы.

— Крис, мы не вместе.

— Я помню.

Она произносит это так, будто делает мне одолжение.

— И не будем.

Смотрит на меня. Улыбка исчезает.

— Из-за Семеновой? — она поднимает подбородок.

— Мы раньше расстались, — отвечаю, чувствуя, как устал от этого разговора.

— А сейчас из-за неё киснешь? — Кристина разглядывает меня с неприятной улыбкой.

Молчу.

Кристина наклоняется, кладёт ладонь мне на запястье. Я убираю руку.

Кожа не та. Запах не тот. Член даже не дёргается. Два дня назад Вика держала мизинец — и стояло до боли. Сейчас красивая девка на диване, и внутри ноль.

— Не надо.

Она откидывается на спинку дивана.

— Понятно. Значит, правда влюбился.

Она скривила рот, будто попробовала прокисшее. У меня дергается плечо. Не хочу слышать это слово от нее.

— Это тебя не касается.

— Да весь факультет уже касается. Ты её сначала на посмешище выставил, потом защищал, потом опять поливал. Очень трогательно.

Отворачиваюсь к окну.

— Уходи.

— Она хотя бы благодарна? Или решила, что за помощь её семье ты ещё и жениться должен?

Резко поворачиваюсь.

— Кто тебе сказал про семью?

— Сам догадайся. В чате только об этом и говорят.

Кристина пожимает плечами. У меня перед глазами лицо Ольги Викторовны на поганом меме. Она когда-то вытирала мне кровь с подбородка. Зубы сводит. Крис смотрит, ждет, что отвечу. Я не сразу разжимаю челюсть.

— Не смей говорить о её матери.

— Господи, Даня. Я вообще-то о тебе беспокоюсь.

— Тогда заткнись, блядь.

— Ты знаешь, что про меня спрашивают? — продолжает она. — Сначала ты таскал меня везде с собой, потом перестал отвечать. Теперь все обсуждают её. А я должна улыбаться и делать вид, что ничего не происходит.

— Не должна. Но Семенова здесь ни при чём.

— У тебя теперь любое предложение с её фамилии начинается.

Крис следит за моим лицом. Ждет, когда фыркну: да брось, какая Семенова. Еще неделю назад сказал бы. Сейчас от одной мысли мутит. Я двигаю стакан по столу, оставляя мокрый круг. Кристина закатывает глаза.

Узнаю этот взгляд. Сам так на нее смотрел, на Вику.

— Мы встречались полгода, — говорит она. — Ты хоть это помнишь?

— Помню, — отвечаю, не глядя на неё.

— Тогда почему со мной так разговариваешь? — у неё впервые дрожит голос.

Я тру переносицу. С ней тоже толком не поговорил. «Потом, Крис». Раз десять подряд. Но Вика здесь при чем?

Кристина встаёт. Подходит близко, смотрит прямо в лицо.

— Нищебродка тебя выдрессировала, Даня. Имба. Скинь ссылку на курсы, тоже так хочу.

Рука дергается к ее плечу. В последний момент вцепляюсь в собственное запястье. Большой палец продавливает кожу до боли.

Она видит. Отступает.

— Ты совсем больной?

— Возможно. Вали уже.

Некоторое время стоим молча. Я слышу, как работает холодильник на кухне. Всё слишком похоже на утро понедельника: опять выбираю слова, которые выгонят человека быстрее всего.

Кристина первая отводит взгляд.

— Дай телефон. Такси вызову, — произносит Кристина, поправляя ремень сумки.

— Своим вызови, — бросаю с облегчением: уезжает.

— Сел, пока до тебя дозванивалась, — она вытягивает руку и нетерпеливо шевелит пальцы.

Протягивает мне свой телефон. Чёрный экран. Я не проверяю, разрядился ли. Хочу закончить разговор.

Разблокирую свой и протягиваю ей.

— Быстро.

— Спасибо за любезность.

Она садится на край дивана, начинает что-то набирать. Я отхожу на кухню за водой. Пью прямо из бутылки, опираюсь на стол. Голова гудит.

— Я в туалет зайду, — слышу из гостиной.

Машинально киваю, хотя она меня не видит.

Возвращаюсь к дивану. На столике пульт, пустой стакан. Телефона нет, он всё ещё у неё. Надо забрать.

Сажусь на минуту.

Следующее, что слышу, — резкий звонок возле уха.

В комнате темно. Я лежу поперёк дивана, шея затекла. Телефон на столике, экран светится именем Макса. Восемь вечера.

Провалился почти на шесть часов.

— Да? — отвечаю, с трудом разлепив глаза.

— Ты совсем охренел? — Макс орёт так, что сводит висок.

Сажусь, тру лицо.

— Чего тебе?

— Чат открой.

В его голосе нет смеха. От этого просыпаюсь окончательно.

— Что там?

— Данила, открой. Сейчас.

Убираю телефон от уха, нахожу университетскую беседу. Сотни сообщений. Поднимаюсь выше, мимо смайликов, вопросов, чужих имён.

Вижу своё.

Несколько файлов. Отправлены в четырнадцать восемнадцать.

Первый кадр узнаю. Листы на полу, край стола, Вика наклоняется, чтобы собрать их. Следующий ролик — гостиная, мои друзья, её рука с чашкой.

Потом тот момент, когда я требовал благодарности за возвращённую фотографию.

На записи слышен мой голос.

Телефон скользит в потной ладони. Перехватываю двумя руками. Сука. Сука, только не это.

Это не пересланный кем-то старый мем. Длинные куски, которые я не выкладывал целиком. С паузами, с её отказами, с моими приказами. Именно те секунды, которые удобнее было обрезать, когда хотелось выглядеть хозяином положения.