Лежим так. Я не слезаю сразу. Чувствую, как он пульсирует внутри, как колотится сердце под щекой. Целую его мокрый висок.

— Не облажался, — шепчу.

Он смеётся хрипло, почти без звука.

— Запиши, Семенова. Редкость.

Между нами мокро и тепло. Я осторожно схожу, ложусь рядом, кладу ногу ему на бедро. Он накрывает меня одеялом и целует в волосы. Руки не убирает.

Ночью просыпаюсь и на секунду пугаюсь пустоты рядом. Простыня холодеет там, где должна быть его рука. Сердце ударяет так сильно, что больно глотнуть. Между ног ещё чувствительно после него — и поверх этого старый страх: сейчас найду листок.

Потом слышу:

— Воды хочешь?

Данила на другой стороне кровати, тянется к стакану. Обычное движение, обычный вопрос. Я выдыхаю, упираюсь лбом в подушку.

Тело ещё помнит его внутри. Между ног чувствительно, приятно ноет. А паника — старая, от той записки. Смешивается.

— Хочу, — отвечаю, всё ещё комкая край подушки.

Он передает воду, смотрит внимательнее.

— Решила, ушел?

Киваю. Стыдно, но врать сил нет.

Ждёт, пока допью, потом забирает стакан. Не приходится слушать, что пора забыть. Придвигаюсь к нему, кладу руку на грудь. Сердце бьётся часто.

— Я тогда все слышала, — шепчу. — Утром. Каждое слово.

— Помню.

— Иногда опять слышу.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я здесь.

Лежим молча. Сначала я считаю удары под пальцами. Потом сбиваюсь. Данила целует меня в волосы, и я снова засыпаю.

Утром он будит меня, потянув за кончик хвоста.

— Ты мне руку отлежала.

Приподнимаюсь, вижу его лицо совсем близко. Помятое, сонное, недовольное. Улыбаюсь так широко, что щеки болят.

Под одеялом голая нога касается его. Кожа к коже. Между ног тупая сладкая тяжесть. Тепло. Настоящее. Не записка. Я прижимаюсь грудью к его боку и только после этого верю, что утро другое.

— Что? — хмурится.

— Ничего.

— Страшный?

— Ужасно.

Он притягивает меня за затылок, целует в нос. Я морщусь, прячу лицо в его плече. Он смеется, и от этого смеха внутри все расправляется.

Перед выходом искали перчатки. Данила нашёл одну под книгой, я вторую в его же кармане. Протянула, он посмотрел на неё и рассмеялся.

— Сам туда засунул.

— Бывает.

— Не говори таким голосом. Как будто я дед. — Данила щурится, пряча улыбку.

— Ты хуже. Деды хоть слушают.

Поймал за рукав. Обернулась, ещё улыбаясь, и вдруг от его взгляда похолодело внутри. Так он смотрел раньше, перед какой-нибудь гадостью. Данила выпустил ткань.

— Хотел поцеловать.

Я положила его руку обратно себе на запястье.

— Так целуй.

Притянул, я наклонилась сама. Пахло пастой, кофе, хотелось улыбнуться, но не отодвинулась. Держала пальцы у его щеки и целовала ещё раз. Можно постоять вот так, пока внутри не отпустит.

Губы помнят ночь. Тело — тоже. И утро, в которое он не ушёл.

В кофейню пойдём после завтрака. Вчера Данила проверял дорогу с Максом, сюрприз готовил. Выругался и спросил у меня про вход: точно ли там без ступенек?

У ворот он замирает. На улице людно. Я вижу, как напрягается шея, как он переставляет ладони на ободах.

— Передумал?

— Нет. Подожди секунду.

Жду. Не хватаюсь за ручки, не болтаю, чтобы заполнить паузу. Холодный воздух щиплет нос, в кармане вибрирует телефон. Лена наверняка прислала задачу, которую обещала.

Данила выдыхает.

— Пошли, дикий цветочек.

Замираю от этих слов. Он замечает, сразу смотрит мне в лицо.

Смотрю на его профиль. Он ждет, пока я достану телефон. На экране Ленина задача, ниже сообщение мамы: «Контейнер не забудь».

Я отвечаю обеим. Данила отворачивается, дает закончить. Раньше полез бы смотреть, кто пишет. Сейчас ворчит только на ветер.

— Холодно? — спрашиваю.

— Немного. — Он втягивает голову в плечи.

Поправляю шарф. Он не отстраняется, приподнимает подбородок, позволяя заправить край под куртку. Я цепляю костяшками теплую шею, Данила ловит мой взгляд.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

От обычного «пожалуйста» щиплет глаза. Моргаю, прячу телефон. Можно идти.

Я беру его за руку. Сжимаю. Потом отпускаю, чтобы мог двигаться дальше.

— Пошли.

К кофе выбираю сырник. Данила поворачивает голову, смотрит ошалело.

— Ты издеваешься?

— Немного.

— Охуенная девушка мне досталась.

Наклоняюсь, целую его в щеку. Щетина колется, губы мерзнут. Данила ловит мою ладонь, задерживает у своего лица. Смотрит снизу вверх так, что пустеет голова.

Мы оба улыбаемся первыми.

КОНЕЦ