— Макс, — сообщает Елена Петровна.

— Пусть сдохнет под дверью.

— Я слышу, урод! — отвечает Макс из коридора.

Заходит с ноутбуком и пакетом. Останавливается, разглядывает нас, ухмыляется.

— А. Понял. Очень неудобно получилось.

— Тебе уйти не неудобно?

— Мне удобно сырник взять.

Смотрит на меня. Я киваю. Он берет один, откусывает, протягивает Даниле ноутбук. Встречаться втроем сначала было тяжело. Макс однажды попытался вспомнить старую шутку, увидел мое лицо и замолчал. Потом сказал, за что просит прощения. Без «мы же все».

Я не забыла. Но теперь, когда он входит, мне не нужно прятать телефон.

Они спорят над заданием. Данила вернулся к учебе по согласованному расписанию: часть материала разбирает дома, на некоторые занятия ездит. На первую поездку собирался сорок минут, обматерил рубашку, погоду и меня за предложение взять другую куртку. Через пять минут извинился. Я все равно обиделась, и мы ехали молча.

Обратно он сам спросил, где остановиться за кофе.

С Алексом они больше не общаются. Макс тоже перестал звать его сюда. Первое время Данила ловил себя на том, что хочет переслать ему смешное видео. Теперь отправляет Максу. Иногда мне. Я половины не понимаю, о чем честно сообщаю.

Про разбитую машину они поговорили ещё месяц назад. Я сидела у окна с конспектом и слышала, как Данила несколько раз начинал с «я верну». Макс наконец перебил: возвращать будешь, когда поймем как, сейчас давай хотя бы без исчезновений.

У Данилы краснеют уши. Уже вижу, как собирается огрызнуться, но он спрашивает про страховку. Макс отвечает. Дальше долго считают, уточняют; никому не смешно. Сижу с конспектом, делая вид, что занята.

Позже я спросила, почему он сам поднял эту тему.

— Потому что ключи я взял, — ответил Данила. — А он все вокруг ходит, будто мне про долг нельзя говорить.

Потом Данила никак не мог отвернуть крышку. Забрала бутылку, открыла и поставила перед ним. Он так посмотрел, что я подняла бровь: ну? Помолчал, выдавил «спасибо». Таким же тоном ответила. Он первый фыркнул, а я уже не смогла удержаться. Смеялись, пока не выдохлись.

— Ты в мемах вообще ноль, — объявляет он.

— Зато статистику тебе кто объяснил? — щурюсь, стукнув пальцем по его тетради.

Макс ржет с набитым ртом.

Когда он уходит, Данила становится тише. Смотрит на время, потом на меня.

— Вечером остаешься?

— Да. Мама знает, — отвечаю, чувствуя, как теплеют щёки.

— Я не про это спрашивал.

Знаю, про что. От его взгляда покалывает под ключицами. Я переставляю стакан, выравниваю книгу. Данила замечает и перехватывает мою руку.

Пульс прыгает ему в пальцы. Между ног уже тепло — с поцелуя у стола не прошло. Грудь тяжёлая. Хочется, чтобы он сказал это прямо, и страшно, что скажет.

— Не убирайся. Посмотри на меня.

Поднимаю глаза.

Он волнуется. Вижу по тому, как дергается мышца у виска. Как большой палец неподвижно лежит на моем запястье, хотя обычно гладит.

— Я хочу тебя, — говорит. — И боюсь облажаться. Вот так. Сказал.

У меня пересыхает во рту.

Слова садятся ниже живота. Хочу. Боюсь. Одно не отменяет другое. Сжимаю его пальцы в ответ.

— Я тоже боюсь.

Он отпускает руку.

— Меня?

Думаю. Отвечаю не сразу.

— Сейчас нет. Что опять станет больно, боюсь. Что утром будешь смотреть мимо. Что я сама испугаюсь.

Данила кивает, уставившись на наши руки.

— Я рядом буду. Утром тоже.

Он больше ничего не добавляет. Я подхожу, касаюсь губами его лба.

Иногда целуемся, а я вдруг слышу смех из гостиной. Отстраняюсь, смотрю в окно. Данила сначала спрашивал, что сделал не так. Теперь просто ждёт рядом.

Он целует мои пальцы, а я улыбаюсь и не убираю руку. Сегодня хочется самой подойти ближе. Без того, чтобы он догадался, убедил, попросил. От этого даже немного неловко. Данила смотрит исподлобья, потом выдыхает, и я понимаю: тоже боялся.

Ужинаем, потом звоню маме. Вместо расспросов велит вернуть контейнер от сырников. Данила слышит и обещает наполнить его перед возвращением. Мама смеётся, я тоже: только бы не решила кормить нас каждый день.

Пока он отдыхает, пытаюсь заниматься. Стоит ему проснуться, я уже смотрю мимо учебника. Улыбнётся — и приходится искать строчку заново. Сижу полчаса, согревшись до самых ушей, хотя он даже не трогает меня.

Тело помнит, что вечером будет. Бельё влажнеет без причины. Я переворачиваю страницу и не вижу ни одной цифры.

Когда приходит время, Данила пересаживается на кровать привычным способом, не изображая передо мной того, что пока не получается. Я жду, куда он попросит передвинуть кресло. Помогаю и сажусь рядом.

— Скажешь, если что-то не так? — спрашивает.

— Скажу. Ты тоже.

Он кивает. Я убираю волосы с его лба, целую. Чувствую, как он выдыхает, как напряжение понемногу уходит из плеч. Подтягивает меня ближе, но останавливается, чтобы посмотреть в лицо.

— Вика.

Просто имя. У меня от него в груди горячо.

И ниже. Имя как касание. Я киваю, потому что голоса нет.

Целую его сама. Медленно, глубоко. Во рту вкус чая и его. Язык гладит мой, не торопит. От этого поцелуя тянет всё тело: грудь, живот, внутренняя сторона бёдер. Сажусь ближе, потом — осторожно — к нему на кровать, лицом к лицу, колени по бокам его бёдер, не всем весом. Смотрю, нормально ли. Он кивает, руки на моей талии. Пальцы горячие, чуть дрожат.

— Если тяжело…

— Ты лёгкая. Иди сюда.

Свитер снимаю сама. Его футболку — вместе. Кожа к коже. Соски касаются груди, и я вздрагиваю всем позвоночником. Он тоже — выдох срывается. Ладони поднимаются, накрывают грудь, мнут тепло, не грубо: большие пальцы кружат по соскам, пока они не становятся твёрдыми и чувствительными до боли. Наклоняется, берёт сосок в рот. Влажно, горячо. Я запрокидываю голову и держусь за его плечи, чтобы не осесть всем весом.

— Данила…

— Слышу.

Целует шею, ключицу, снова грудь. Между ног уже мокро, бельё липнет. Я трусь о него через ткань — чувствую, что стоит. Не везде одинаково, не как раньше, но твёрдый, живой, и от этого у меня щиплет глаза. Хочется плакать и смеяться сразу.

— Можно? — спрашиваю, касаясь пояса.

— Можно. Только… не везде чувствую как раньше. Не пугайся, если…

— Хорошо.

Снимаем остальное. Воздух холодит бёдра. Стыдно секунду — и проходит, когда он смотрит не как на задачу, а как на меня. Я глажу его живот, ниже, беру в руку. Тёплый, тяжёлый. Он шипит сквозь зубы, когда попадаю туда, где чувствительность есть. Смотрит на меня снизу вверх — злой рот, мягкие глаза. Я веду медленно, смотрю на его лицо, учу заново, где ему хорошо.

— Сядь так, чтобы тебе было удобно, — говорит. — Я так лучше контролирую.

Киваю. Сажусь сверху снова. Он направляет себя. Головка касается входа — горячая. Вхожу сама, медленно. Растягивает. Не больно как в первый раз — тепло, плотно, знакомо и новое сразу. Каждый сантиметр отдаётся в живот. Опускаюсь до конца и замираю, лбом в его лоб. Дышим в одно.

— Живая? — шепчет, и в голосе улыбка, которую он прячет.

— Ты тоже.

Двигаюсь сама. Мелко. Он держит бёдра, помогает ритму. Внутри полно, сладко. Одна рука уходит между нами — палец на клиторе, точный, влажный, кружит в такт моим движениям. Я стону ему в рот. Грудь качается, он ловит её ладонью, сжимает, снова берёт сосок губами, не отпуская клитор.

Жар собирается быстро, светло, волнами от той точки, где его палец. Не из злости. Из того, что он здесь, смотрит, не убегает утром в записке. Ноги дрожат. Кончаю на нём, сжавшись вокруг, с тихим всхлипом в шею, с мокрыми ресницами. Он не останавливает палец сразу — доводит до конца, пока я не отталкиваю запястье: слишком.

Дышу. Он всё ещё твёрдый во мне. Смотрит, ждёт.

— Ещё можно, — шепчу. — Если ты…

Кивает. Двигаюсь снова, уже медленнее, глубже. Его ладони на моей заднице помогают. Второй раз накатывает мягче, длиннее. Я прячу лицо у него в шее и кончаю ещё раз — тише, с дрожью в бёдрах. Он выдыхает моё имя и следует за мной — не резко, с судорогой в плечах, вжимается, держит меня за талию, пока не проходит.