От этого не исчез каждый сохраненный ролик. Иногда очередной умник все еще присылает ссылку. Теперь я не открываю ее одна посреди ночи. И преподавательница, которая тогда попросила написать лично, знает, почему я иногда выхожу из аудитории до звонка.

Неделю назад какой-то парень из соседнего потока спросил, не освободилось ли у меня время для частных уроков. С улыбочкой. Я сначала обрадовалась: новый ученик, можно меньше ездить на уборки. Потом увидела телефон его приятеля.

До сих пор стыдно за первую радость.

Я остановилась и попросила повторить. Громче, при преподавателе, который выходил из кабинета. Парень тут же начал объяснять, что просто интересовался математикой. Я достала листок, написала стоимость занятия и положила ему на ладонь.

— Тогда вот. Оплата вперед.

Он не позвонил. Зато я потом десять минут сидела в туалете, прижав руки к животу. Победительницей себя не чувствовала. Но из корпуса не убежала.

Лене рассказала вечером. Она сначала расхохоталась, потом спросила, трясет ли еще. Я сказала, что да. Она приехала с мороженым, и мы ели его прямо из ведерка, пока мама ворчала, что ложки опять пропали.

Ложка стучала о пустое ведёрко. Я впервые за вечер не вздрагивала от резкого звука.

— Ты после обеда к нему? — спрашивает Лена.

— После четырех.

— А до четырёх? — Лена прищуривается.

— Ем с тобой. Ты же три сообщения прислала про столовку.

— Проверяла, не забыла ли ты, что у тебя подруга существует.

Толкаю ее плечом. Лена толкает в ответ, чуть не роняет папку и матерится. Мне смешно. Так просто, до складки поперек живота. Несколько человек смотрят, и я смеюсь еще.

Телефон вибрирует.

Данила прислал фотографию страницы. Одно предложение подчеркнуто, на полях его почерком: «Семенова, это вообще законно так душнить?»

Велела дочитать.

Пишу: «Не ной. Приду, проверю».

«Угрожаешь?»

«Мотивирую».

Он присылает средний палец, потом сердце. Я закусываю губу, чтобы не улыбаться слишком заметно.

От сердца в чате теплеет ниже груди — и ниже. Глупо. Я в столовке, вокруг люди, а тело уже помнит его рот, ладонь на затылке, как он говорит «Вика» хрипло. Сжимаю стакан крепче. Между бёдер тепло без спроса. Приходится свести колени под столом.

— Господи, — вздыхает Лена. — Опять.

— Что?

— Ничего. Картошку ешь, пока влюбленный взгляд ее не остудил.

К Зверевым приезжаю с пакетом маминых сырников. Елена Петровна встречает в коридоре, смотрит на пакет и улыбается.

— Опять Ольга Викторовна нас кормит?

— Сказала, Данила слишком худой.

— Он слышит! — доносится из комнаты.

— Значит, зря я шептала.

Елена Петровна забирает куртку. Петр Зверев выходит из кабинета, здоровается. Я отвечаю. Он больше не пытается задержать меня разговором про помощь, учебу, правильные решения. Данила сказал ему, что сам решает, с кем встречаться. Я сказала то же.

С отцом он ссорился и после признания. Однажды я слышала из сада такой крик, что остановилась под окном. Данила требовал перестать говорить о нем с врачами так, будто его нет в комнате. Петр Зверев отвечал про расходы. Я сжимала ремень сумки, снова готовая броситься между ними.

Потом Данила сам закрыл дверь. Вечером написал: «Не приезжай сегодня. Злой как собака». Я ответила: «Завтра?»

«Завтра. Соскучился уже».

Раньше такой вечер закончился бы ссорой. Теперь он иногда успевал предупредить, что злой, а я училась не искать угрозу в каждом вопросе. Срывались всё равно: расходились по комнатам, потом звонили. Но бумаг с маминым именем больше не было. Куртку я теперь оставляла в прихожей и не вспоминала про неё, пока не собиралась домой.

Для Петра Зверева прощения у меня пока нет. Придумывать его за семейным столом не собираюсь.

В комнате Данила и Константин Павлович. Занятие заканчивается, но Данила просит еще попытку. Я останавливаюсь в дверях.

— Подожду.

— Останься, — бросает он. Потом смотрит на специалиста. — Можно?

Тот показывает мне, куда сесть.

Данила поправляет кресло, проверяет тормоза. Я жду возле двери и смотрю на его руки. Бровь поднял — опять злится, что не сразу удобно. Наконец устраивается, берётся за опору.

Он поднимается с помощью специалиста.

У меня ладонь прилипает ко рту.

Не впервые. На занятиях они пробовали раньше, я знаю. Но знать и видеть, как его плечи оказываются выше моих глаз, совсем разное.

Горло сжимается. Хочется коснуться его спины, проверить, настоящий ли. Под рёбрами всё дрожит.

— Не считай вслух, — предупреждает Данила.

Я даже не заметила, что шевелю губами.

Он стоит недолго. С поддержкой, с огромным усилием. Потом садится, шумно выдыхает, проводит ладонью по лицу.

— Пять секунд, — говорит Константин Павлович.

— Охуеть марафонец.

— На сегодня достаточно.

Данила открывает рот, ловит его взгляд и закрывает. Смотрит на меня.

— Ты сейчас разревешься?

Качаю головой. По щеке уже течет.

— Ага, вижу.

Он протягивает руку. Подхожу, сжимаю пальцы. Горячие, влажные, немного дрожат.

От его ладони тепло идёт вверх по руке и вниз — в живот, глупо и сладко. Хочу наклониться и поцеловать эти пальцы при специалисте. Не наклоняюсь.

Ходить самостоятельно он пока не может. Чувствительность вернулась не везде, одна нога слушается чуть лучше другой. Бывают дни, когда даже привычное дается труднее. Врачи осторожничают, Данила бесится. Но теперь после плохого занятия не вычеркивает следующее.

Константин Павлович уходит, напомнив об отдыхе. Данила провожает его тяжелым взглядом.

— Не смотри так, — говорю. — Он не виноват, что ты хочешь все сразу.

— А ты, значит, не хочешь?

— Хочу.

Он замолкает.

— Очень, — добавляю. — Но сырники стынут.

Смотрит на меня еще секунду и вдруг смеется. Я вытираю щеку рукавом.

— Имба переход, Семенова. Просто имба.

— Училась у лучших.

Ставлю пакет на стол. Когда поворачиваюсь, Данила все еще смотрит. Уже не на сырники. У меня теплеет шея, я поправляю ворот, хотя он и так лежит ровно.

Взгляд тяжёлый, тёплый. Скользит по губам, по груди, возвращается к глазам. Соски отзываются сквозь бельё. Я чувствую себя прозрачной.

— Что?

— Иди сюда.

— Командуешь? — спрашиваю, не пряча улыбки.

— Уговариваю. Хреново получается?

Подхожу. Он берет меня за руку, тянет совсем немного. Останавливаюсь между столом и креслом, наклоняюсь. Наши носы сталкиваются, Данила тихо ругается.

Смеюсь прямо ему в губы.

Он отвечает поцелуем, и смех обрывается. Ладонь ложится мне на затылок, пальцы осторожно перебирают выбившиеся волосы. По спине бегут мурашки, живот сжимается до сладкой боли. Я держусь за его плечо и забываю, что собиралась сказать.

Рот горячий. Язык медленный. Я стону ему в поцелуй совсем тихо и чувствую, как он улыбается губами. Между бёдер тянет. Хочется сесть к нему, прижаться грудью, остаться так до ужина.

Когда отстраняюсь, он тоже дышит неровно.

— Опять вся помада на мне?

— У меня бальзам.

— Значит, бальзам.

Провожу большим пальцем возле его рта. Данила целует ладонь. У меня подкашиваются колени, и я сама злюсь на эту слабость: столько месяцев, а от одного взгляда все еще срывает крышу.

От поцелуя в ладонь мокро. Стыдно и светло сразу.

— Вчера скучал, — говорит он.

— Я с мамой была.

— Знаю. Не отчитывайся.

Провожу пальцами по его затылку. Короткие волосы щекочут ладонь. Он закрывает глаза, приваливается к прикосновению, как усталый кот. Только рот по-прежнему злой.

— Еще скажи, что мурчу, получишь.

— Мурчишь, — шепчу ему на ухо, давясь смехом.

— Семенова. — Он ловит меня за пальцы, но сам уже улыбается.

Целую его снова, прежде чем придумает угрозу. На этот раз медленнее. Он не торопит, но пальцы на моей ладони сжимаются так, что я слышу его ответ без слов.

В дверь стучат.

Мы отстраняемся одновременно. У меня пылают щеки, Данила смотрит на дверь с таким лицом, что я начинаю смеяться.