Приезжает Лена. Куртка застёгнута криво, на шее тёмный вязаный шарф. Она сразу идёт к Вике, наклоняется перед ней. Не ко мне.

Слышно только:

— Поедем?

Вика кивает.

Лена уточняет, кому передать объяснение. Вика перебивает: напишет сама. Я отвлекаюсь на её голос, и охраннику приходится повторить вопрос.

Хочу предложить машину. Водитель ждёт, им не придётся стоять на остановке. Но Вика уже заказывает такси, показывает Лене экран. У них получается без меня.

Такси скоро будет. Опираюсь о стену: под коленями тянет. Без меня справилась. Жалею себя.

Когда они уходят, Вика не оборачивается. Лена оборачивается один раз.

Хочу, чтобы обернулась. Хочу последний раз увидеть рот. Не оборачивается. Смотрю ей в спину и думаю, как эта спина прогибалась подо мной. Думаю и стою.

— Не приезжай к ней, Данила.

Я молчу.

— Ты услышал?

— Да.

Они скрываются за углом. Макс остаётся рядом со мной. Достаёт телефон, открывает переписку, потом протягивает его женщине. На экране сообщение Андрея: «У спортзала твоя знаменитость». Ниже несколько смеющихся лиц.

— Это когда ты получил? — спрашиваю.

— До того, как вышел.

— И пошёл посмотреть?

Он не отвечает сразу.

— Да. Потом увидел, что происходит.

Макс мнет телефон в руках. Смотрю на него, уже тянет сказать «ссыкло». Во рту пересыхает: утром сам торчал за дверью, пока она шла по коридору.

Наконец разрешают уйти, предупредив, что ещё вызовут. Андрей уезжает с приятелем; тот напоследок орёт мне что-то через плечо. Макс просится со мной. Говорю, что сегодня не подвезу.

В машине включаю телефон. Отец звонил дважды. Мама написала: «Что у вас случилось?»

Значит, началось.

Можно набрать отца. После его звонка спрашивать начнут совсем других. Только придётся рассказывать ему про Вику, а потом выслушивать, что он с самого начала говорил.

Открываю сообщение матери. Пишу, что в университете разбирают жалобу на меня. Что расскажу сам. На вопрос, связана ли она с Викой, отвечаю «да».

Экран гаснет. Отражение в стекле смотрит на меня: красная щека, разбитая губа, царапины. Герой, мать его.

Губу я прикусил ещё в спортзале. Даже здесь хочется приписать себе чужую драку.

Дома дохожу до гостевой и останавливаюсь в дверях. Пустой стол. Ключ я сам убрал в ящик, мог бы достать, запереть и не заглядывать сюда. Вместо этого стою, трогая косяк, пока не слышу шаги внизу.

Пахнет ещё ею, если долго стоять. Или кажется. Член поднимается на пустую кровать. Кладу ладонь на косяк, не на себя.

Открываю ящик. Закрываю.

До полуночи далеко. Открываю её имя. Написать некуда, только смотреть.

И снова думаю о том, что знаю дорогу к её дому.

Думаю войти. Думаю поставить её к двери и извиняться ртом между ног, пока не простит. Думаю, что после сегодняшнего не имею права даже на это.

Глава 14

Он стоит у моей двери в три часа ночи.

Сначала я вижу его в глазок: мокрые волосы, опущенная голова, рука на косяке. Смотрит вниз, будто на площадке есть что-то важнее закрытой двери.

Не открываю.

— Я знаю, что ты там, — говорит он.

Отступаю на шаг. Телефон в руке. Достаточно набрать номер и назвать адрес — вчера сама предупредила, несколько часов назад. Данила стучит ещё раз.

— Вика. Пожалуйста.

За стеной включается вода. Кто-то из соседей тоже не спит. Сразу представляется утро: меня спросят про ночного гостя, и я начну объяснять даже здесь, в собственном подъезде.

— Уходи, — говорю через дверь.

Он поднимает голову.

— Мне нужно поговорить.

— Мне не нужно.

Тишина тянется так долго, что я снова прикладываюсь к глазку. Он всё ещё там. В круге стекла — мокрый рот, капля на ресницах. Живот сжимается против воли. Хочется открыть и одновременно хочется, чтобы он уже исчез. Стою босиком на холодном полу, и от его голоса по коже идут мурашки.

— Я просила не приезжать, — говорю, сжав цепочку в ладони.

— Знаю.

— Тогда почему приехал?

Данила молчит. Трёт ладонью мокрый лоб и зажмуривается. Меня передергивает: ну скажи уже хоть что-нибудь.

Я снимаю цепочку, оставляя дверь закрытой. Слышу собственное дыхание. Ругаю себя, снова набрасываю цепочку и только тогда поворачиваю замок.

Данила отходит от порога. Дождь блестит на куртке. На щеке след, который я оставила днём. Узнаю его и сразу отвожу взгляд.

Пальцы помнят, как оставляли этот след. Губы помнят его рот. Между бёдер тепло только от того, что он стоит в метре.

— Пять минут, — говорю. — Здесь.

Он кивает.

— Я не должен был приезжать.

— Ты уже приехал.

Капля с его волос падает на воротник. Рука сама поднимается — принести полотенце. Одёргиваю себя, вцепляюсь в цепочку. Металл холодный, помогает. Он ещё рот не открыл, а я уже готова бегать вокруг. Дура.

Лена уехала в одиннадцать: утром забирать брата. Перед уходом заставила поесть, проверила зарядку. Я обещала сразу лечь.

Не сказала ей, что каждый шорох в коридоре заставляет поднимать голову.

Ждала именно этого. И боялась именно этого.

— Что у тебя с рукой? — спрашиваю.

Данила смотрит на царапины.

— Был у Кристины, — отвечает, пряча запястье в рукав.

— После меня? — сильнее упираюсь плечом в дверь.

— Да, — выдыхает он, не глядя на меня.

Пальцы сами сильнее сжимают дверь.

— Зачем? — спрашиваю, уже жалея, что открыла.

— Требовал удалить остальное, — отвечает, разминая пальцы.

— Это она? — киваю на царапины; в горле становится сухо.

Он молчит слишком долго.

— Схватил её за горло.

Я перестаю смотреть на царапины. Смотрю на его лицо.

— Ты серьёзно?

— Да.

— А потом приехал сюда? — у меня немеют пальцы на цепочке.

— Не потом. До спорткорпуса ещё.

Он поправляет время, как будто в этом дело. Вспоминаю его руку на вороте того парня, Андрея у скамейки. Даже тогда не всё видела.

— Я этого не просила.

— Знаю.

— Хватит повторять.

Слова выходят громче, чем хотелось. Данила вздрагивает. Я тоже. Прислушиваюсь к квартире за стеной, потом снова смотрю на него.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас сказала, что она заслужила?

— Нет.

— Тогда зачем рассказываешь?

— Потому что ты спросила, — Данила опускает голову.

Мне нечего ответить. Хотела правды. Получила такую, от которой хочется закрыть дверь обеими руками и ещё придвинуть стул.

Данила делает шаг назад.

— Я уйду.

И вот теперь я должна позволить.

Он бережёт запястье, застёгивая куртку. Вспоминаю его здесь после отцовских побоев. Уже открываю рот, хотя знаю: лучше отпустить.

Нет. Сейчас не тогда.

— Подожди.

Он замирает.

Я снимаю цепочку. Отступаю, пропуская его, и сразу говорю:

— Куртку оставь здесь. Пройдём на кухню.

Он разувается молча. Я закрываю дверь сама. Ключ оставляю в замке, телефон не выпускаю из руки.

Когда он проходит мимо, пахнет дождём и холодом. Плечо задевает мой рукав. Я сглатываю. Соски отзываются на сквозняк и на него сразу — глупо, явно под тонкой футболкой. Скрещиваю руки на груди.

Данила садится на стул, на котором сидит мама. Прошу пересесть. Он встаёт без вопроса, и почему-то именно это едва не доводит меня до слёз.

Мамина кружка сушится возле раковины. Я помыла её ещё до операции и с тех пор не убирала в шкаф. Будто мама просто вышла и скоро вернётся допивать чай.

— Как она? — спрашивает Данила.

— Вчера ходила по палате. Немного.

— Хорошо.

Киваю. Не благодарю снова. Мы уже говорили об этом.

Он смотрит на стол. Здесь лежит распечатанное письмо преподавательнице, которое я собиралась перечитать утром. Отправила вечером, получила ответ: работу разрешили переписать в понедельник.

Я накрываю лист тетрадью.

— Из-за сегодняшнего? — спрашивает он.

— Из-за вчерашнего. Уже пятница.