Три двенадцать.

— Я не смогла написать самостоятельную. Смотрела на задание и ничего не понимала.

Данила опускает голову.

— Не надо так делать.

— Как?

— Сидеть так, будто теперь я должна тебя утешать.

Он выпрямляется, наши колени почти касаются. Я отдёргиваю ногу, бьюсь о ножку стола. Зажмуриваюсь. Уйди уже, хватит. Поднимаю глаза — он смотрит на дверь, и у меня обрывается внутри. Только не уходи. Чёрт, как же достало.

От почти-касания коленей вниз по бедру проходит жар. Я сильнее прижимаю ноги друг к другу. Он это, кажется, видит. Не комментирует.

Я наливаю себе воду. Ему не предлагаю, потом всё-таки достаю второй стакан и ставлю на стол слишком резко, так что вода плещет на край.

— Ты знаешь, что они оставили мне на парте?

Он качает головой.

Тогда рассказываю: монеты, надпись, Маринин телефон, который она не убрала вовремя. На него не смотрю. Если посмотрю, опять начну подбирать слова так, чтобы не звучало жалко.

— Я стояла и боялась взять этот стаканчик. Понимаешь? Обычный стаканчик, Данила. Чтобы из этого опять не сделали смешное видео.

Он закрывает глаза.

— Утром у автомата Андрей спрашивал, поменялся ли прайс. Вечером уже решил, что может держать мою сумку. А между этим я ездила к маме, и она просила, чтобы я училась спокойно.

Голос ломается на середине, и я злюсь на себя за это, но договариваю.

— Ты сегодня вернёшься домой к родителям и расскажешь свою версию. А я пойду мимо тех же людей.

— Я рассказал маме, — говорит он и сцепляет руки между коленями.

— Что именно?

— Что жалоба на меня. Что связана с тобой. Остальное скажу, когда они прилетят.

— И после этого ты решил, что тебе сюда можно?

— Нет.

— Но приехал.

Он смотрит прямо, почти не моргая, и в этом взгляде есть жадность — не к телу пока, к тому, чтобы я смягчилась.

— Хотел, чтобы ты посмотрела на меня по-другому. Хоть ненадолго.

Вот оно. Плечи сведены, глаза красные. Ему плохо. Мне — держать ладонь на краю стола, чтобы не протянуть руку.

Его взгляд падает на рот, потом на грудь под кофтой, которую я ещё не надела. Чувствую этот взгляд кожей. Соски твердеют. Хочется закрыться. Хочется, чтобы смотрел.

— А мне кто даст ненадолго?

Он не отвечает.

В ладони вибрирует телефон. Сначала кажется, что пора вставать: мой старый будильник остался в комнате. Я даже забыла, что всё ещё держу мобильный.

Неизвестный номер. Видео.

Экран успевает показать скамейку, кусок стены, мою сумку. Я переворачиваю телефон.

Данила встаёт.

— Покажи, — требует он, подавшись ко мне.

— Сядь, пожалуйста. — Я прижимаю телефон к груди и жду, пока он отступит.

Он садится. Я делаю снимок сообщения, не открывая ролик. Отправляю в папку, которую создала для куратора. Уже знаю, куда нажать. От этой новой привычки хочется разнести телефон о стену.

— Вот, — говорю. — Это моё «ненадолго».

Данила смотрит на аппарат. Я вижу, как ходят мышцы у него на скулах.

— Найду этого уебка.

— И схватишь за горло?

Он отводит взгляд.

— Мне нужно, чтобы они перестали. А не чтобы я завтра читала, что тебя опять кто-то довёл.

Мне холодно в этой футболке. Из окна тянет, зубы вот-вот застучат, а попросить закрыть не могу. Решит, что ещё из-за него трясусь. Днём от камер пряталась, теперь вот в собственной кухне.

Данила видит. Тянется к спинке стула, где висит мамина кофта, но останавливается, посмотрев на меня.

Беру её сама. Надеваю.

— Ты опять вспомнил то, что было два года назад? — спрашиваю.

Он смотрит на меня так, что ответ уже понятен.

— Вика…

— Я вызвала помощь. Ты лежал у нас и не отвечал. Что я должна была сделать?

Данила проводит ладонью по лицу.

— Мне показывали сообщения.

— Чьи? — спрашиваю, не отрывая от него глаз.

— С твоим именем. Про деньги за рассказ журналисту. — Он глотает воздух, словно слова царапают горло.

— Я никому ничего не продавала. Покажи.

Руку протягиваю, не замечая.

Он достаёт телефон. Три картинки. Моя фотография, чужие фразы. Ни даты полного разговора, ни ссылки на аккаунт.

— Это не мои сообщения, — говорю, возвращая телефон. — Ты хоть проверял?

Данила молчит.

— Зато наказать меня мог.

Он поднимает глаза.

— Мог, — повторяю. — Не спросить. Не показать. Решить за нас обоих и годами держать это при себе.

Телефон лежит между нами. От этих трёх картинок уже ничего не хочется: ни объяснять, ни доказывать.

— Спроси того, кто тебе это принёс, — говорю. — А со мной больше так не разговаривай.

Он кивает, глядя в стол.

И я тоже молчу.

— Я не отзову жалобу.

— Я не просил.

— Говорю заранее.

Он кивает.

На столе его рука. Та самая, которую я целовала ради фотографии. На костяшке свежая ссадина. Смотрю, пока перед глазами не начинает расплываться.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю. — И хочу, чтобы остался. Меня от этого тошнит.

Данила не двигается.

— Не говори, что понимаешь.

— Не буду.

Закрываю лицо и больше всего боюсь, что он полезет обнимать. Сил отталкивать нет. Но Данила сидит тихо, слышно холодильник, дождь. Можно реветь, получается. Хотя при нём я не хотела, лучше бы в ванной закрылась.

Потом он тихо спрашивает:

— Подойти?

Я киваю не сразу.

Он подходит, и я вцепляюсь в футболку. Тяну, утыкаюсь лбом ему под рёбра. От него пахнет дождём и своим, Данилиным. Горло разрывает. Он гладит меня по плечу, костяшками задевает шею. Меня пробирает дрожью до пяток, я ещё крепче стискиваю ткань.

Ничего не говорит.

От этого я плачу ещё сильнее.

Под футболкой его тело горячее после улицы. Слышу сердце. Чувствую ладонь на шее — осторожную, почти робкую — и от этого касания тянет вниз живота так сильно, что я прижимаюсь ближе, чем собиралась. Бедро к бедру. Он замирает.

— Я тебя не простила.

— Слышал.

— Утром это не исчезнет.

Он опускается на стул рядом. Мы сидим неудобно, почти не помещаясь между столом и подоконником. Я могу отодвинуться, но не отодвигаюсь.

Вспоминаю его в воскресенье, когда из операционной наконец вышел врач. Как Данила поднял мою упавшую сумку. Как потом отдал расписку. Это тоже он, и от этого всё запутаннее.

Мне хочется одного человека. Боюсь я того же самого.

Поднимаю голову и целую его.

Его губы холодные. С дождя. Я грею их своими — медленно сначала, потом жаднее. Во рту соль слёз и он. Язык касается его осторожно, он отвечает глубже. Колени слабеют на неудобном стуле. Соски трутся о его грудь через две футболки, и от этого трения меня прошивает до пальцев ног.

Я касаюсь ещё раз, чувствую, как он судорожно втянул воздух. Отстраняюсь, не отпуская футболку.

— Не решай за меня, — шепчу.

— Не решаю.

Целую снова, уже зло, больно вцепившись в его плечо. Данила отвечает, и у меня шумит в голове. Ненавижу, до дрожи ненавижу — и не могу оторваться. Его выдох горячий на щеке. Мой тоже сбился.

Между ног мокро. Я чувствую это, когда сдвигаюсь у него на колене. Он тоже чувствует — рука на талии сжимается. Стояк упирается мне в бедро даже сидя. Крупный, твёрдый, через джинсы. Я не отодвигаюсь.

Данила касается моей щеки.

— Вик, меня сносит. Останови сейчас.

— Не хочу останавливать.

Встаю. Он не идёт следом, пока я не беру его за руку.

У двери своей комнаты останавливаюсь. Вспоминаю утро понедельника, его голос, собранную сумку. Если сейчас скажу нет, он должен уйти. Я ещё раз проверяю это вслух.

— Если передумаю?

— Остановимся.

Смотрю на него. Потом сама открываю дверь.

В комнате темно. Из кухни тянется узкая полоса света. Я закрываю дверь и кладу телефон на тумбочку экраном вниз. Он стоит, не тянет, смотрит на рот.

Целую его стоя. Руки заходят под мокрую футболку: кожа горячая, мышцы натянуты, как после улицы. Он снимает с меня кофту, потом футболку. Холод воздуха ударяет в грудь, соски твердеют сразу. Он смотрит и выдыхает сквозь зубы — будто это бьёт его сильнее, чем пощёчина днём.