— Ты даже сейчас не можешь на меня посмотреть.

Поднимаю глаза. По щекам у нее текут слезы. Стирает запястьем, зло, до красноты. Ключ в другой руке звякает о стену.

Слёзы на губах. Хочу слизать. Стою.

— Уходи.

— Сначала ответь.

— Я сказала, уходи, — голос Вики срывается.

— Завтра тебя будут ждать. Не усложняй.

Она отступает к двери, но ключ не сразу попадает в замок. Я делаю движение помочь. Она резко убирает руку.

— Не смей.

За дверью кашляет её мать.

Вика замирает. Мы оба слушаем. Слышно, как скрипит кровать, потом снова тихо.

— Я не буду врать, — повторяет она уже шёпотом.

— Тогда объясни ей, почему программа сорвалась.

Вика качается к стене, упирается лопатками. Рот приоткрыт, воздух не идет. Я делаю шаг, она выставляет ключ вперед.

Я хочу забрать фразу. Поздно.

— Это ты сейчас сказал?

— Вика...

— Не называй меня так.

В её руке дрожит ключ. Я замечаю старый шрам у основания большого пальца и цепляюсь за него взглядом, лишь бы не смотреть выше.

Выше — рот. Грудь. То место на шее, куда целовал. Если посмотрю — не скажу то, что велел отец. Смотрю на шрам.

— Ты была развлечением, — произношу. — Пока не начала создавать проблемы. Сделай, что требуют, и держись от меня подальше.

Голос скрипит, как чужой. Я сглатываю, раздирая сухое горло. Хоть бы она не поверила. Хоть бы послала нахер.

Вру. Она была всем. Ртом, руками, тихим «Данила» в темноте. Говорю «развлечение», а член стоит от её слёз. Если поверит — легче уйти. Если не поверит — не заслуживаю.

Но ей от этого не легче.

— Ты вчера позволил включить запись.

— Надо было остановить.

— И ночью сюда пришёл тоже развлечься?

Молчу.

— Скажи.

Я киваю.

Она бьёт меня по лицу. Голова поворачивается, щёку обжигает. Я остаюсь на месте.

Ладонь знакомая. Та же, что вчера у ворот. Та же, что гладила меня ночью. Горит щека, стоит член. Не двигаюсь.

— Я попросила только разбудить меня, — говорит она. — Даже этого оказалось много.

Бьет снова. Во рту вкус крови, зубы царапнули щеку. Закрываю глаза. Ее дыхание рядом рвется, я слышу каждый вдох.

Хочу поймать за запястье и прижать к стене. Хочу, чтобы била, пока не устанет. Не ловлю.

— А теперь ты пришёл с моей мамой на бумажке.

Рядом с ключом у неё зажат угол распечатки. Мне хочется вырвать его, разодрать весь этот чёртов текст. Но я стою.

— Передай, что приду, — говорит Вика.

Открываю глаза.

— Завтра?

— Да. Прочитаю. Ради мамы. Это ты хотел услышать?

Я киваю снова. Тупо, как будто шея умеет только это.

Смотрю на рот. На мокрые ресницы. Хочу сказать «люблю» ещё раз и знаю, что после «развлечения» это будет ещё одной пощёчиной.

— А теперь послушай меня. Не звони. Не приходи. Через маму тоже не пробуй. Если понадобится что-то передать, отправляйте официально.

— Мне так проще.

Смотрит на меня и уходит. Слышу: щёлкает замок, потом цепочка, продолжаю стоять, хотя больше она не откроет.

Я спускаюсь на полпролёта и сажусь на ступеньку.

Телефон вибрирует. Отец: «Результат?»

Пишу: «Придёт».

Ответ: «Хорошо».

Ни слова, что с ней будет потом.

Пальцем провожу по экрану, будто буквы станут чётче. Не становятся. Щека ещё болит, трогаю ладонью. Просила уйти, а я должен объяснить, да? Чтоб совсем добить.

Внизу машина. Завтра утром Вику встретят с телефонами. Едва не согласился и на это.

Я набираю отцу: «Никакой съёмки без её согласия».

Стираю.

Ему как раз нужна запись.

В машину сажусь, держась за щёку. В стекле вижу собственный рот, кривится.

«Тогда объясни ей».

Сам сказал, никто не подсказал. Отец не слышал этого.

На губах вкус крови. На щеке — её ладонь. В штанах до сих пор тесно от домашней футболки в щели двери. Еду домой и не расстёгиваюсь. Не заслужил даже это.

— Домой? — спрашивает водитель.

Киваю.

В беседе новое сообщение: «Завтра в десять. Не опаздывайте».

Под ним Кристина поставила сердце.

Глава 17

В три ночи я пробую прочитать извинение вслух.

Дохожу до слов «с целью привлечения внимания» и останавливаюсь. За стеной мама переворачивается в кровати. Я жду, пока снова станет тихо, и начинаю сначала. Если говорить быстро, не думая, получится. Мне нужно всего несколько минут.

На третьей попытке звонит Лена.

— Ты не спишь? — Лена говорит шёпотом.

— Учу текст, — отвечаю, с трудом разжимая челюсть.

Она молчит так долго, что я смотрю, не оборвалась ли связь.

— Вика, не подписывай ничего сегодня. Утром пойдём вместе.

— Ты видела сумму? Тогда не надо про подпись. — Слова вылетают зло, почти со свистом.

Лена молчит, и мне становится стыдно. Она ночью со мной сидит на телефоне, а я на неё срываюсь. Извиняюсь, едва разжимая зубы. Обещает прийти к девяти и остаётся слушать, как я перебираю бумаги.

Из ящика выпадает записка Данилы.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Кладу обратно. Сейчас мне нужен его вчерашний текст. Там тоже всё решено за меня, только места для подписи больше.

Мама просит застегнуть часы. Замочек маленький, у неё не выходит. Встаю сзади, чтоб не видела. Вчера тоже держалась за меня, пока шли. Дайте только помочь ей, хоть что подпишу, хоть что прочту.

— Ты куда так рано?

— В университет. Потом позвоню насчёт программы.

— Опять деньги? — мама застывает, придерживая браслет.

— Пока документы.

Мама поворачивается. Быстро наклоняюсь за сумкой.

Папку дважды роняю, на остановке уже грязная. Лена забирает у меня и в автобусе снова раскрывает. Утыкаюсь в окно. Да знаю я, что там написано, не спрашивай только.

— Я посижу рядом, — говорит она.

Киваю. Только на это хватает сил.

В холле нас ждут.

Наши, знакомые лица. От этого хуже. Марина сидит на подоконнике, Алекс держит телефон горизонтально. Между ними свободный стул. На спинке листок: «Семенова. Работа над ошибками».

Стул пустой, а я уже вижу себя на нем. Ноги деревенеют. Лена упирается мне в спину: я встала посреди прохода.

— Не занимайте, — говорит Марина кому-то за моей спиной. — У человека выступление.

Смех прокатывается к лестнице. Несколько студентов оборачиваются, ещё не понимая, над чем смеются.

Лена снимает листок.

— Не трогай, — тянет Марина. — Такой контент испортишь.

Алекс переводит камеру на Лену. Я встаю между ними, хотя сама хочу спрятаться за неё.

— Меня ждали? Вот я.

Кристина появляется возле деканата. Светлый костюм, гладкие волосы. Смотрит на папку в моих руках и улыбается.

— Можно было обойтись без этого цирка, — говорит она. — Просто признать, что ты перегнула.

— Я ничего не выдумывала, — говорю, сильнее сжимая папку.

— У тебя было время подумать. — Кристина лениво расправляет манжету.

У стены Данила. Я замечаю его не сразу и злюсь на себя: всё равно первым делом смотрю, как он выглядит. Щека чистая. А у меня ладонь заныла, стоило увидеть его рот.

Он делает шаг. Я поднимаю папку между нами.

— Не надо.

Останавливается.

Заместитель декана выходит из кабинета с моей кураторкой. Она хмурится, увидев телефоны.

— Мы договаривались о разговоре, — говорит ей Лена. — Это что?

— Семенова хотела сделать заявление, — отвечает мужчина. — Раз уж конфликт стал публичным...

— Я не давала согласия на съёмку, — произношу.

Алекс опускает телефон к животу. Объектив по-прежнему смотрит на меня.

— Уберите, — требует куратор.

Он отворачивается. За его плечом поднимается другой экран.

Заместитель декана предлагает пройти внутрь. Кристина остаётся рядом, будто ей принадлежит право проверить, достаточно ли низко я опущу голову.

— Сначала скажи при всех, что наврала, — шепчет она. — Потом бумажки.

Я открываю папку.