— Не начинай. Я не тебе докладываю.

Да пошел он. Легко пиздеть, когда не сидел напротив отца, глядя на ремень. Потираю ладони о джинсы. Потом вспоминаю его имя в той же папке. Как свидетеля, который якобы подтвердит провокационное поведение Семеновой.

— Тебя туда вписали, — говорю.

— Куда?

Объясняю. Он перебивает на середине:

— Я этого не говорил. Покажи.

Пересылаю фотографию только той страницы. Макс сразу просит остальные.

— Там не про тебя.

— Данила, там про нас всех. Ты понимаешь, что они делают?

Макс назовёт это шантажом. Я отдёргиваю палец от кнопки, сжимая мокрый лист.

— Сам разберусь, заебал.

— Ты уже разбирался. У спортзала.

Сжимаю телефон.

— Закончил?

— Да. Только моё имя пусть уберут. Я куратору напишу сам.

После звонка сижу на кровати, не снимая обуви. Он хотя бы сказал, чего не делал. Мне в моей странице отказываться не от чего.

Открываю мамин контакт. Вернётся поздно, но можно позвонить, рассказать про угрозы.

Но я уже знаю первый вопрос: почему ты снова принёс Семеновой беду?

Откладываю телефон. После Вики позвоню. Когда будет чем оправдаться.

К шести вечера я нахожу оправдание, с которым могу выйти из дома: если Вика окончательно возненавидит меня, отец потеряет повод лезть дальше.

Натягиваю куртку, зажёвываю футболку молнией. Дёргаю, рву ткань. Плевать. Лишь бы выйти.

У её подъезда водитель спрашивает, ждать ли.

— Да.

Поднимаюсь медленно. На знакомой площадке пахнет жареным луком. Перед дверью стоит маленький пакет с пустыми коробками от лекарств.

Я не должен быть здесь.

Звоню.

— Кто?

— Данила. Нужно передать документы.

Голос за дверью. Низкий после сна. Член дёргается от одного слога. Сука.

— Оставь и уходи.

— Это касается твоей мамы, — говорю громче, приблизившись к двери.

За дверью тишина. Потом щёлкает замок. Цепочка остаётся натянутой.

Вика смотрит через щель. Домашняя футболка, собранные волосы. На щеке след от подушки.

Без лифчика. Это видно сразу. Соски под тонкой тканью. Хочу смотреть в глаза и смотрю туда. Хочу войти и прижать её к этой двери цепочкой на шее. Стою в коридоре с папкой отца и стояком. Дно.

— Что с ней?

— Сейчас ничего. Открой.

— Говори так.

Показываю лист с названием программы. Она забирает его, не снимая цепочки. Читает стоя, прижимая дверь плечом.

— Откуда у тебя это?

— От отца.

Она поднимает глаза.

— Подожди.

Дверь закрывается. Слышу негромкий разговор в квартире. Потом Вика выходит в коридор, прикрывает за собой дверь. Ключ остаётся у неё в руке.

Футболка. Шорты. Голые колени. Пахнет её домом и сном. Хочу уткнуться лицом ей в шею и забыть про листы. Протягиваю бумаги.

— Мама отдыхает. Быстро.

Протягиваю остальные страницы.

— Завтра в десять ты должна прочитать это в университете. И записать извинение.

Она смотрит на первую строчку. На вторую.

— За правду? — Вика поднимает голову; губы у неё белеют.

— За способ, которым ты решила её показать, — отвечаю, глядя на край листа.

Смотрю на рот. Припухший ото сна. Хочу поцеловать до крови и сказать «прости» в эти губы. Говорю про заявление.

— Здесь написано другое.

Я молчу.

— Здесь написано, что я всё придумала. Данила, ты вообще читал?

— Да.

Она медленно опускает лист. Смотрит мне прямо в лицо, и у меня под воротником течет пот.

— И принёс?

— Отец требует закрыть историю.

— Тогда пусть его сын расскажет, как она началась.

— Я уже рассказал.

— А теперь пришёл забрать назад? — она вскидывает подбородок.

Соседняя дверь скрипит. Вика мгновенно прижимает бумаги к груди, закрывая имя матери. Женщина проходит с пакетом, оглядывается. Я смотрю на красные Викины пальцы, вцепившиеся в листы.

Грудь под бумагой. Ткань натягивается. Смотрю и ненавижу себя.

Потом произносит совсем тихо:

— Нет.

— Посмотри остальные бумаги.

Она перелистывает. Читает дольше, чем заявление. Прикусывает губу.

Хочу этот зуб вместо своего. Хочу, чтобы перестала кусать и дала мне.

— Это проект. Они ещё ничего не решили.

— Решат.

— Ты это знаешь или пугаешь меня?

Могу сказать правду.

— Отец добьётся.

Она держит листы обеими руками. Я вижу, как сильно прижаты большие пальцы.

— Сегодня я отнесла новые материалы куратору. Сказала, что включила запись на приёме. Ничего не скрывала.

— Этого мало.

— Для чего? Чтобы мне разрешили учиться?

Не отвечаю. Она переворачивает последнюю страницу, снова видит имя матери. Сразу меняется в лице.

— Что он собирается сделать?

— Не подтвердит финансирование курса, — отвечаю, уставившись на лист.

— Мне сегодня сказали ждать звонка координатора.

— Вот и дождёшься.

Вика втягивает щеки, словно получила по зубам. А я стою. Даже не запнулся. Навык, сука, отточен на ней.

Вика достаёт телефон.

— Я сама спрошу.

Она звонит по номеру на листе. Слышно короткое приветствие. Вика называет мать, уточняет фамилию сотрудницы. Отворачивается, слушает.

— Нет, не отменяйте заявку. Я спрашиваю, когда будет решение. Нам нужно понимать сроки.

Пауза.

— Поняла. Спасибо.

Опускает руку.

— Подтверждения ещё нет. Они не знают, когда начнётся курс.

Можно искать другую программу. Но я вытаскиваю из её рук заявление, будто другого выхода нет.

Пальцы сталкиваются. Жар. Она вздрагивает. Я тоже. Не отпускаю сразу.

— Хочешь ждать и проверять?

— Не трогай.

Возвращаю лист.

Она фотографирует каждую страницу. Не спрашивает разрешения. Отправляет кому-то, и я почти надеюсь, что Лене.

На экране мелькает имя Лены. Вика выключает звук и кладёт телефон в карман. Теперь эти бумаги останутся не только у нас двоих.

— Ты понимаешь, что после этого они сделают? — спрашивает Вика. — Выложат моё извинение рядом с теми роликами. Будут показывать каждому, кто попробует заступиться. Я сама скажу, что мне можно не верить.

— Они отстанут.

— Кто тебе обещал? Кристина?

Вспоминаю беседу. Стаканчики под сообщением Алекса.

— Это закончится.

— Ты знаешь, что Марина сделала сегодня? — спрашивает она. — Придвинула мне стул. Сама. После недели, когда рядом нельзя было сесть. А потом спросила, хватит ли мне голоса на завтра.

Я смотрю на дверь за её спиной.

— Она уже знала, — продолжает Вика. — Я ещё думала, что речь про встречу с куратором. Представляешь? Ответила ей. Нормально ответила. Сказала, что приду.

— Не слушай Марину.

— А кого? Тебя? Ты принёс то же самое, только напечатанное.

С нижней площадки доносится шум лифта. Она ждёт, пока стихнет.

— Лена сегодня вышла со мной из аудитории. Ей вслед крикнули, что завтра будем извиняться вдвоём. Она даже не обернулась. А я обернулась. Всё время оборачиваюсь, Данила. Сначала ищу телефон, потом лицо.

Она делает короткий вдох.

— И ты предлагаешь самой встать перед камерой.

Алекс выберет место напротив. Уже вижу его телефон, вспоминаю собственный смех.

— Можно записать без них, — говорю.

— А смотреть будут без них тоже?

Ответа нет.

— Ты же понимаешь. Поэтому и принёс сюда вечером, когда я одна. Не в университет. Не при кураторе. Даже Лены нет.

Хочу возразить. Но я дождался пустого подъезда. Не выходил из машины, пока похожая на Лену женщина не повернулась.

Она не знает. А я не скажу.

Хотел её одну. Без свидетелей. Как всегда хотел. Только вместо рта — папка.

— Долг ты тоже вернёшь? — спрашивает она.

— Он закрыт. У тебя документ.

— У меня много документов. Вот ещё принесли.

Она приподнимает стопку. Бумага задевает мне рукав.

— Это не про долг.

— А мне уже всё равно, как вы это называете.

За стеной включают воду. Кто-то моет посуду, ложка стукает о раковину. Вика трет переносицу. Я смотрю на ее пальцы, не ухожу.