— Я услышала тебя ещё в начале.

— Просто потом окажется, что я должен быть благодарен за визиты.

Она закручивает крышку.

— А сейчас ты за что на меня злишься?

— Потому что ты сидишь и смотришь! — ору, сжимая край пледа.

Вика вздрагивает. Я вижу это и всё равно не могу остановиться.

— На меня теперь все смотрят. Как пересаживаюсь, сколько съел, выпил ли таблетки. Сегодня мужик поправлял мне штаны, потому что я не справился. Хочешь подробностей?

— Нет.

— А это теперь моя жизнь. Не прогулки с тобой, не поездки. Вот эта комната и люди, которым приходится…

Давлюсь воздухом. Колесо скрипит под ладонью.

И под пледом всё ещё стоит. Вот подробность, которую я ей не скажу: пока мужик поправлял штаны, я думал о её пизде. О том, как она кончала мне на пальцы. О том, что я всё ещё хочу её ебать, даже если ноги — мясо.

— Приходится помогать, — тихо говорит Вика.

— Не договаривай за меня.

Она замолкает.

Пообещай, что встану. Тогда хоть за вранье накричу. А она только смотрит мокрыми глазами.

— Ты испугалась, когда вошла.

— Да.

— Вот.

— Я боялась, что ты умереть мог. Потом увидела тебя и всё равно испугалась. Я не умею правильно на это смотреть, Данила.

— Так не смотри. Иди домой.

Вика медленно встаёт.

У меня внутри всё обрывается.

Вместе с обрывом — паника в паху, в груди, везде. Не уходи. Сядь. Дай потрогать хотя бы руку. Дай засунуть язык тебе в рот и проверить, что ты ещё моя, даже если я хуй знает чей.

— Мать просила тебя остаться? — спрашиваю зло. — Дежурить? Уговаривать меня есть?

— Нет.

— Не верю.

— Она попросила приехать. Я приехала. Ты сам разрешил войти.

— Ошибся, — бросаю, вцепившись в обод.

Она берёт куртку.

И я произношу, точно знаю, куда ударить:

— Мне не нужна ты.

Вика застывает, держа один рукав. Так же застывала тогда, у себя в коридоре, когда я говорил, что просто развлекался.

Врёт весь я. Нужна. До дрожи. До стояка, который не уходит, пока она в комнате. До мысли кончить ей на свитер, лишь бы оставить след. Нужна так, что сейчас от собственного рта тошнит.

Вика сглатывает, отводит глаза. Я узнаю этот взгляд, и меня мутит. Умею же. Все еще, блядь, умею.

Она продевает руку в рукав со второй попытки.

— Хорошо. Я уйду.

— Вика…

— Не надо кричать ещё раз. Я слышу.

Выговаривает ровно, прикусив губу. Знаю, как болят эти губы после поцелуев. Сейчас сам заставил ее кусать их до белизны.

Рву ноготь о плед. Ради неё отпускаю? Тогда почему задыхаюсь?

Но я просто не выдержал, что она увидела меня таким.

— Я не знаю, что дальше, — выговариваю.

Вика останавливается возле стула.

— Врачи тоже не знают, сколько восстановится. Они говорят про занятия, про то, что можно научиться. А я утром открываю глаза и сначала секунду не помню. Потом пытаюсь…

Провожу ладонью по лицу.

— Иногда лучше бы вообще не просыпаться.

Она бледнеет.

Мгновенно жалею, что сказал. Сейчас останется от страха, и я никогда не пойму, зачем приходит.

— Врач знает? — спрашивает Вика.

Киваю.

— Я разговариваю с ним. С другим тоже. Который по голове.

— С психиатром?

— Да. Можешь не смотреть так. Мне помогают.

Вика опускается обратно на стул, не снимая куртки.

— Это хорошо.

— Чего хорошего?

— Что ты сказал им.

Смотрю на её сцепленные руки. Ноготь большого пальца обломан почти до мяса.

— Я не хочу, чтобы ты меня спасала.

— Я не знаю, как это делать.

Поднимаю голову.

Она плачет беззвучно, даже не вытирает лицо.

Хочу лизнуть эту слезу. Хочу вжать её лицом себе в шею и кончить от одного запаха. Хочу, чтобы она осталась. Хочу умереть, если уйдёт. Каша.

— Я сама последние недели еле… — Не заканчивает. — Не могу обещать, что вытащу тебя. И не могу сидеть здесь, пока ты опять делаешь мне больно.

— Зачем тогда пришла?

— Потому что ты мне не чужой, идиот.

Последнее слово срывается. Она прижимает салфетку ко рту, отворачивается, а я сижу и не знаю, куда деть руки.

За дверью скрипит половица. Мать не входит.

— Не зови её, — прошу.

— Я не собиралась.

Молчим. Её дыхание выравнивается. Прикусываю щёку: сейчас опять ляпну, только бы не молчать.

— Ты можешь приходить… — начинаю и останавливаюсь.

Она ждёт.

— Не потому что должна.

— Я поняла. — Она перестаёт теребить рукав.

— И не обещай каждый день. Потом не придёшь, а я… — Смотрю на её сумку, уже не скрываясь.

Слова кончаются.

Я. Буду дрочить на дверь. Буду ждать десять часов как приговор. Буду ненавидеть кресло и любить тебя так, что сдохну.

Вика смотрит прямо мне в лицо.

— Могу завтра. Ненадолго. В десять мне удобно, потом у мамы дела.

Тянет сказать «нет». Просто чтобы последнее слово за мной осталось. Хватит уже.

— В десять нормально, — отвечаю.

Она кивает и встаёт.

— Если передумаешь, скажи маме. Я спрошу перед тем, как ехать.

— Ты меня разблокируешь?

Вика задерживает взгляд на телефоне.

— Пока нет.

Сжимается горло, но я киваю.

У двери она оборачивается:

— Расчёску поднять?

Смотрю вниз. Черная, зубцами вверх.

— Да. Пожалуйста.

Вика кладёт её на стол, рядом со стаканом. Не касается моего плеча. Не целует на прощание.

Хочу крикнуть: поцелуй. Хоть в щёку. Хоть в волосы. Дай мне кончить потом на эту точку. Молчу.

— До завтра.

— До завтра.

Её шаги удаляются по коридору. Слышен тихий голос матери, короткий ответ. Потом закрывается входная дверь.

Жду в тишине. Подтягиваю плед, хотя не холодно.

Стояк не спал. Тупой, злой, живой. Я зажимаю его ладонью через ткань и несколько секунд просто дышу, лбом в обод. Потом расстёгиваюсь. Дрочу быстро, грубо, без смазки, на её рот, на «идиот», на то, как прикусила губу у двери. Кончаю себе на живот тихо, с судорогой в плечах, с её именем в зубах.

Вытираюсь краем футболки. Смотрю на сперму и смеюсь без звука. Вот и весь Зверев. Инвалид с членом и запиской, которую она, наверное, до сих пор держит в ящике.

И закрываю лицо руками.

Зажимаю рот. Не хватало, чтобы за дверью услышали. Ладонь мокрая, дышать нечем, а я вспоминаю, как она сидела здесь. Обнял бы, хоть руку взял. Вместо этого наговорил. Подношу пальцы к носу, ищу её запах. Да откуда ему взяться-то, идиот.

На столе вибрирует телефон. Макс прислал знак вопроса.

Пишу, что можно вечером.

Потом стираю с экрана мокрый след и открываю часы.

До десяти ещё целая ночь.

Ночь, в которую я снова буду её ебать в своей башке и ненавидеть себя за то, что не попросил остаться.

Глава 21

В десять я стою перед знакомой дверью и жду ответа на стук.

Елена Петровна написала: Данила не передумал. Всю дорогу я придумывала, о чём буду говорить. Теперь в голове пусто.

— Входи.

Он у окна. Стул, на котором я сидела вчера, стоит рядом, но сам Данила смотрит во двор.

— Привет, — говорю, неловко придерживая сумку.

— Привет. — Он наконец поворачивается, но смотрит мне на плечо.

Сажусь. На столе стакан, телефон, расчёска. Плед ровный, волосы влажные. Отвожу глаза, пока не поймал взгляд.

Мокрые волосы. Шея. Хочу смотреть и не смотрю. Под курткой сразу тепло.

— Я до одиннадцати, — говорю. — Потом с мамой поедем.

— Можешь и раньше.

Куртку я пока не сняла. Сцепляю пальцы на молнии.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он долго смотрит на меня.

— Нет.

Расстёгиваю куртку.

Первые двадцать минут не знаем, куда девать паузы. Рассказываю про мамины ботинки: неудобные, зато красивые, ни за что не переубедишь. Данила спрашивает, что я сделала. Признаюсь, что просто взяла ей другие с собой.

Он кивает.

Тянет спросить, как спал. Прикусываю язык. Достаю книгу, которую сунула в сумку перед выходом.