Всего лишь Макс. Спрашивает, можно ли заехать вечером.

Смотрю на имя Макса, а вспоминаю фотографию из палаты. Лицо попало наполовину, одеяло. И эта подпись про парковку. Под ней знакомые аватарки, всех знаю лично.

— Видела? — спрашиваю.

— Что? — Вика замирает.

— Фотографию, — выталкиваю сквозь зубы.

Она не отвечает сразу.

Этого достаточно.

— Конечно. Весь универ посмотрел.

— Лена показала. Я попросила больше мне такое не пересылать.

— Чтобы не портить настроение?

— Чтобы не разносить дальше, — Вика хмурится.

— Благородно, заебись.

Вика крепче сжимает куртку.

— Я написала Максу. Спросила, кто снял. Он сказал, что разберётся с Алексом.

— Уже разобрался. Удалили. Все извинились словами «да мы просто». Можешь поставить галочку.

— Он ещё что-то говорил? — спрашивает она.

Делаю вид, что не понял.

— Алекс.

— Хуйню обычную. Про меня.

Вика ждёт ответа. Как ей пересказать Алекса? Перед глазами его лицо возле больничной тумбы. Наклонился, заговорил потише, будто по-дружески спрашивал. Про девчонок. Я тогда ещё не знал, что у меня с ногами, а он уже про это.

Про то, стоит ли ещё. Про то, не отсохнет ли. Я чуть не разбил ему лицо стаканом. Сейчас от одной памяти стоит снова — зло, назло им всем, назло креслу. Работает, суки. Работает на неё.

— Это не для тебя разговор.

Вика кивает. Не выпытывает, и я неожиданно чувствую облегчение.

— Он не имел права тебя снимать, — говорит она.

— Ему казалось, мы друзья.

— Поэтому можно?

Качаю головой.

Хотел бы сказать, что заткнул. Сам до утра обновлял чат.

Вика смотрит на перевёрнутый экран, и я понимаю, что она знает это ожидание без объяснений.

— Только не пересылай мне, если появится ещё, — прошу.

— Не буду.

— И обсуждать меня с Леной не надо.

Она хмурится.

— Я могу рассказать подруге, что мне тяжело после встречи с тобой. Но подробности про твоё здоровье ей пересказывать не стану.

Хочу запретить вообще обсуждать меня. Потом замечаю, как она стиснула куртку.

У костяшек натянулась кожа. Немного — и уйдёт.

— Ладно, — говорю.

Вика разжимает пальцы.

Отодвигаю телефон к кувшину. Хоть несколько минут без экрана.

Она смотрит на меня внимательно.

И я смотрю в ответ: на рот, на шею, на то, как поднимается грудь. Хочу спросить, дрочила ли она после меня. Хочу сказать, что я дрочил. Каждую ночь почти. На её «Вик», на то, как брала в рот, на кровь на простыне в первый раз. Кончал быстро и злился, что быстро.

— Не смей, — говорю.

— Что?

— Говорить, что теперь я понял.

Вика кладёт куртку на соседний край стола.

— Я собиралась сказать, что Алекс поступил мерзко.

Закрываю рот.

— Ты ждал, что я буду рада?

— Не знаю.

— Знаешь. Поэтому и кусаешься с порога.

Хочу ответить, но она продолжает, уже другим голосом:

— Я помню, как у меня звонил телефон после того объявления с моим номером. Ночью. На паре. В больнице. Открываешь сообщение и сначала видишь, что человек хочет с тобой сделать, а потом номер. Даже имени нет.

Под футболкой потеет спина. Тяну ворот, будто он душит. Каждый неизвестный номер из ее рассказа бьет по вискам.

И бьёт по стояку наоборот — гасит. Хорошо. Хоть на минуту можно думать не членом.

— Вика…

— Подожди. Ты спросил прощения? Нет. Ты спросил, простила ли я. Как будто это я должна была успеть что-то сделать, пока ты лежал в больнице.

Она замолкает, сглатывает.

— Я у двери сейчас стояла и вспоминала, как уходила отсюда с вещами. Не только твою аварию. И мне за это было стыдно. Представляешь?

Опускаю взгляд.

Расчёска лежит на полу зубцами вверх.

— Не должно быть, — говорю.

— Вот и не заставляй меня.

Она вытирает глаза, зло, растирая тушь. Я тянусь, успеваю убрать руку на плед. Прижать бы к себе, стереть большим пальцем. И не услышать «не трогай». От желания ноют плечи.

И стоит снова. От слёз. От туши. От того, что она плачет из-за меня и всё равно сидит. Я больной ублюдок. Я влюблённый ублюдок. Разницы нет.

— Я написал куратору, — произношу.

— Знаю. Она сообщила.

— После того вторника. Всё, что было. Про отца тоже.

— Она сказала, приложат к материалам.

— А заявление? Твоё, об уходе? — спрашиваю, отведя глаза от салфетки.

Вика смотрит на сложенную салфетку.

— Уход остановили ещё тогда. Теперь согласовывают, как закрыть пропуски и перейти в другую группу. Лена присылает задания. — Она разглаживает салфетку ногтем.

— Отец может…

— Не надо.

Тихо, но я сразу останавливаюсь.

— Не хочу снова зависеть от того, какое у него сегодня настроение.

Проводит ладонью по колену, будто стирает пятно.

Колено. Я смотрю слишком долго. Помню, как раздвигал эти колени. Как она сказала «двигай». Член ноет.

— В чате уже написали, что я выторговала себе возвращение. Одна девочка прислала, предупредить хотела. Я теперь даже благодарить за такие предупреждения не знаю как.

— Кто написал?

Она усмехается.

— И что ты сделаешь?

Слова попадают точно туда, где и так саднит.

Смотрю на свои ноги.

Вика замечает.

— Я не про это.

— Конечно.

— Данила, я спрашивала то же самое, когда ты мог бегать. Пойдёшь бить? Напишешь, что запрещаешь? Завтра ещё один человек решит, что ему можно, если тебя рядом нет.

Киваю, уставившись в пол. Не могу ей сказать, как часто обновлял тот чат.

— Значит, ничего не могу сделать.

— Можешь не требовать, чтобы я забыла.

Она проводит пальцем по шву куртки. На манжете торчит нитка, и я вдруг вспоминаю монету у её ботинка в тот вторник.

— Ты слышала, что крикнули, когда ты уходила?

— Про чаевые?

Киваю.

— Слышала. Там трудно было не услышать.

— Я хотел…

Она поднимает глаза, и я осекаюсь. Хотел заступиться. Хотел догнать. Хотел сказать, что нельзя. Все собирался. Все потом.

Хотел ещё прижать её к стене и выебать так, чтобы весь холл заткнулся. Хотел быть человеком. Получилось ни то ни другое.

— Я стоял там, — говорю вместо этого.

— Да.

Вика теребит нитку, но та не отрывается.

— Знаешь, что хуже всего? Я ведь сначала подумала поднять. Автоматически. Деньги упали, значит, нужно поднять. И только потом поняла, что они именно этого ждут. Чтобы я нагнулась, а кто-нибудь снял.

Помню пустой стакан на записи, звон мелочи. Смотрел тогда. Не весь ролик, несколько секунд. Закрыл, потому что было противно.

Очень удобно: мне хватило закрыть.

— Ты не подняла, — произношу.

— Это что-то меняет?

Нет. Она видит ответ раньше, чем я успеваю открыть рот.

— Я потом дома обувь снимала и всё смотрела на шнурки. Мне казалось, они сейчас засмеются. Дома, Данила. Где их вообще нет.

У меня сводит челюсть.

Мне нечего предложить ей за эти слова. Нечем отделаться.

И я впервые не предлагаю.

В комнате слышно, как на улице машина проезжает по гравию. Прежде я бы сразу узнал отцовский двигатель. Сейчас не уверен.

Вика тянется к своей сумке.

— Уже уходишь? — вырывается у меня, прежде чем успеваю прикусить язык.

Вика медленно убирает руку от сумки.

— Воду хотела достать, — отвечает, нахмурившись.

Она пьёт из маленькой бутылки. На крышке следы зубов. Раньше я отобрал бы бутылку, открутил, назвал бестолковой. Потом ещё ждал бы, чтобы улыбнулась.

Смотрю на следы зубов и думаю только одно: эти зубы были у меня на члене. Осторожно. Первый раз. Я тогда чуть не кончил ей на язык за минуту. Сейчас от этой памяти снова каменеет. Плед предатель.

— Тебе налить? — спрашивает.

— Я могу сам.

— Хорошо.

Беру кувшин. Рука работает, чёрт возьми. Всё получается: вода льётся в стакан, ни капли мимо. Но оттого, что я мысленно праздную такую ерунду при ней, становится тошно.

— Не надо приходить из-за денег, — говорю.