— Это для кого? — спрашивает он.

— Для меня. Не знала, захочешь ли разговаривать.

— И будешь сидеть здесь, читать про себя?

— Могу вслух.

Смотрит на обложку.

— Булгаков?

— Другого под рукой не было.

— Врёшь. Ты выбирала.

Я у полки полчаса простояла, пока выбрала. Теперь делаю вид, что взяла первую попавшуюся. Данила смотрит, приходится спрятаться за обложкой. Хотелось, чтобы мы снова о книжке спорили.

— Будешь слушать?

— Давай.

Читаю первые страницы «Мастера и Маргариты». Голос сначала чужой, слишком старательный. Потом перестаю следить за каждым вдохом.

Слушает. Смотрит на рот, когда я читаю. Чувствую взгляд губами. Сбиваюсь на «Маргарите» и делаю вид, что страница трудная.

Без пяти одиннадцать закрываю книгу.

— Уже?

— Я говорила, что ненадолго.

— Помню.

Он смотрит на обложку, и я оставляю её на столе.

У выхода Елена Петровна предлагает машину. Отказываюсь: автобус скоро, до остановки близко. На улице обнаруживаю, что всё это время сжимала в кармане ключи.

Лене пишу первой. Она отвечает почти сразу:

«Как ты?»

Не «как он».

От этого хочется заплакать сильнее, чем за весь час в комнате.

На второй день наших утренних встреч Данила встречает меня недовольным взглядом.

— Ты страницу не заложила.

— А ты дальше читал?

— Прикинул, сколько еще терпеть, блядь.

На столе лежит полоска бумаги. Закладку он сделал сам.

Я улыбаюсь. Он замечает и отводит глаза.

Сегодня могу остаться до обеда: маму сопровождает соседка, вечером у меня уборка. Рассказываю об этом, пока устраиваюсь на стуле. Данила хмурится при слове «уборка», но ничего не предлагает.

Это молчание мне нравится больше предложения денег.

Через полчаса из коридора доносится его фамилия. Мужской голос спрашивает Елену Петровну, где оставить бумаги. Данила резко оборачивается.

— Отец?

— Не знаю, — отвечаю, опустив книгу на колени.

Он не слушает следующую страницу. Я останавливаюсь.

— Продолжай, — говорит.

Продолжаю. Через несколько минут он перебивает:

— Ты это уже читала.

— А ты не слушал.

— Теперь слушаю.

Когда приносят обед, я тянусь убрать книгу с края стола. Данила одновременно протягивает руку к подносу, и наши пальцы сталкиваются.

Он касается костяшками моего пальца. По руке будто током — оба отдергиваемся. Я цепляю книгу, едва не роняю. Данила смотрит в тарелку.

Костяшки. Те самые. Губы помнят соль. Жар идёт от пальца вверх по запястью и вниз в живот. Свожу колени под стулом. Прячу ладонь.

— Я сам, — бросает он.

— Я книгу забирала.

Он смотрит на мою ладонь, потом на поднос.

— Понял. Извини.

Он трет большим пальцем обод кресла. У меня все еще покалывает ладонь. Прячу ее за книгой.

Отхожу к окну, пока он устраивается. Он ест сам. Он замечает мое молчание. Поднимаю книгу:

— Читать за едой неприлично?

— Вслух особенно. Можно подавиться.

— Боишься Булгакова? — спрашиваю, пряча улыбку за страницей.

— Твоего. Актерка имба, Семенова.

Я смеюсь. Он тоже, совсем коротко. Потом морщится, и я пугаюсь, но он сразу показывает ладонью: всё нормально.

На третий день я едва не разворачиваюсь у калитки.

У дороги стоит парень с телефоном. Сначала не узнаю его. Потом вспоминаю: был возле столовой, когда Марина собирала мелочь в стакан.

Он тоже узнаёт меня.

— Семенова? Ты теперь тут работаешь?

Опускает телефон, но не убирает.

Я прохожу мимо.

— Сиделка на максималках? — бросает вслед.

Охранник выходит из будки. Парень отворачивается, делает вид, что разговаривает по телефону.

Меня пропускают. За воротами я останавливаюсь и смотрю на собственные руки. Они дрожат так, что ключи стучат о пряжку сумки.

Можно вернуться домой. Данила подумает, что случилось что-то с мамой. Елена Петровна предложит чай. Никому не придётся рассказывать.

Вместо этого набираю Лену.

— Он снимал? — спрашивает она.

— Не знаю. Телефон держал.

— Не возвращайся к нему. Запомни время. Я на связи.

Данила сразу замечает, что со мной что-то не так.

Сначала говорю, что замёрзла. Он смотрит на мои руки, и я устаю врать.

Рассказываю.

В глазах Данилы темнеет. Ободы скрипят под ладонями, кресло дергается вперед. Замираю: сейчас начнется.

— Что за уебок?

— Имени не знаю, — отвечаю, стискивая ключи.

— Покажешь на фотографии?

— А потом?

Он открывает рот, закрывает.

Я жду.

— Потом спросим охрану, что они видели. Если есть запись, сохраним. Ты решишь, куда отправлять.

Смотрю на него, не веря, что он остановился сам.

— Без твоего отца, — говорю.

— Без него.

Чуть позже охранник подтверждает время, обещает передать просьбу ответственному за камеры. Я записываю его имя. Данила остаётся рядом, но не отвечает вместо меня.

После разговора мне всё ещё страшно.

Оба ждем, что станет легче.

Но мы просто возвращаемся к книге.

Нахожу парня у ворот на старой фотографии потока, с краю стоит. Куратору надо её отправить, а я смотрю, как он лыбится. Захлопываю ноутбук. Иду мыть чашку.

Потом возвращаюсь.

Ночью приходит сообщение с незнакомого номера. Фотографии нет. Только вопрос: «Сколько стоит сиделка с дополнительными услугами?»

Я читаю его дважды. В первый раз не понимаю, почему опять. Во второй понимаю слишком хорошо.

Отправляю куратору сообщение и фотографию. Убираю чат подальше, чтобы не открывать случайно. Данила этого не увидит. Завтра спросит, как спала, а я, если перешлю, не смогу нормально ему ответить. Опять заплачу.

Мама замечает, что я перестала есть.

— Снова они?

Киваю.

Она садится напротив, передвигает ко мне тарелку, но не уговаривает.

— Ты хочешь туда ходить?

— К Даниле?

— Да.

— Хочу. Наверное, это глупо, — опускаю глаза на тарелку.

— Я спросила не поэтому.

У неё на запястье след от манжеты тонометра. Смотрю туда, чтобы не видеть лицо.

— Ты не должна за меня рассчитываться, — говорит мама.

— Я знаю.

— Тогда посмотри на меня и скажи ещё раз.

Поднимаю глаза.

— Я знаю, мам.

Она накрывает мою ладонь. Мне хочется, чтобы сейчас запретила. Решила вместо меня, кто он такой и что делать дальше.

Но мама только спрашивает, допить ли мне чай.

Куратор спрашивает, он ли написал. Отвечаю: «Не знаю». Номер чужой, доказательств нет. Кручу в руках чашку, цепляю пальцем щербинку. Могла бы назвать его, очень хочется назвать. Смотрю на отправленный ответ.

На четвёртый день я приезжаю позже, к двум. У мамы утром приём, Даниле накануне передала через Елену Петровну.

В комнате уже Константин Павлович, специалист по реабилитации. Невысокий седой мужчина поправляет что-то возле кровати.

— Я подожду снаружи, — говорю.

Данила смотрит на него, потом на меня.

— Можешь остаться.

— Точно?

Кивает.

Ставлю стул, куда показывают. Сижу рядом, удерживая руки на коленях. Константин Павлович спокойно объясняет, что они делают, и спрашивает самого Данилу, когда нужна пауза.

Один раз тот злится:

— Да не получается, блядь!

— Вижу. Отдохнём и разберём, что мешает.

Данила выдыхает сквозь зубы, вытирает потный лоб. Потом тянет ко мне руку. Вкладываю свою.

Пальцы сцепляются с моими, крепко, до боли. По руке идет дрожь. Данила закрывает глаза, держится, и я не шевелюсь.

Его ладонь горячая, мокрая. Пульс бьёт мне в пальцы. Хочу поднести эту руку к губам. Сижу и держу. Между нами врач и вся эта комната, а тело всё равно отвечает так, будто мы одни.

После занятия мы молчим. Он устал, я боюсь сказать что-нибудь глупое вроде «зато сегодня лучше».

— Больно сжал? — спрашивает наконец.

— Немного, — признаюсь, шевеля затёкшими пальцами.

Сразу отпускает.

— Надо было сказать.