Я смотрю на следы его пальцев.

Красные полукруги. Хочу оставить. Хочу, чтобы остались до дома.

— Надо было.

Он не просит остаться дольше. Сам напоминает, что я собиралась забрать мамины результаты.

Дома я впервые за несколько дней засыпаю до полуночи.

На пятый день не еду.

Утром меняют время оплаченной уборки, а вечером обещала помочь маме с документами. Пишу Елене Петровне заранее и полчаса смотрю в телефон.

Ответ: передала, все хорошо.

Я всё равно чувствую себя виноватой.

Лена называет меня дурой, потом извиняется. Я говорю, что заслужила. Она сердится уже по-настоящему:

— Нет. Просто у тебя тоже есть жизнь.

На шестой день Данила спрашивает, тяжёлая ли была работа.

— Обычная.

— Спина болит?

Пожимаю плечами.

Он придвигает ко мне подушку со свободного стула. Я беру. Ни упрёка за вчера, ни намёка на то, как ждал.

Прижимаю подушку к спине. Смотрю на его руку, только что подавшую ее. Тянет коснуться, погладить запястье. Отвожу глаза, но щеки уже горят.

Читаем понемногу. До конца романа далеко. Данила заявляет, что следующим выберет сам, иначе я принесу Достоевского и окончательно испорчу ему настроение.

— Принесу, — обещаю.

— Не сомневался.

Когда звонит врач, оставляю Данилу разговаривать. Из коридора слышно: опять ночью просыпался. Прислоняюсь к стене и жду, невольно слушая, хотя неловко. Хорошо, что рассказал хотя бы врачу. Передо мной бы ещё держался, знаю его.

Перед уходом он спрашивает про куратора.

— Ответила. Новое сообщение тоже приобщат. По поводу группы и пропущенных занятий обещали отдельный ответ.

— Это слишком долго, — Данила раздражённо трёт лоб.

— Да.

— Я могу сам написать, что ты здесь не работаешь.

Представляю своё имя в его сообщении. Подтверждение, что бываю в этом доме. Новые вопросы: а зачем, а кем, а как часто?

— Не хочу.

Данила откидывается в кресле. Несколько секунд смотрит в сторону, потом кивает.

— Хорошо.

Жду привычной колкости.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Думаешь, всё равно напишу?

Молчу.

Он опускает глаза.

— Не напишу.

В автобусе проверяю телефон. Стыдно за подозрительность, но листаю снова. Ни упоминаний, ни сообщений от него.

Дома мама просит разобрать покупки. Пока раскладываю их, приходит фотография страницы учебника от Лены. Снизу приписка: «Вот это завтра разбираем вместе».

Ошибку нахожу в условии: сама неправильно переписала. Переделываю, и дальше получается, только в конспект заглядываю. Час так проходит. Замечаю, когда тянусь за телефоном, — совсем про него забыла.

На седьмой день он просит задержаться после чтения.

Книга остаётся раскрытой у меня на коленях.

— Я должен сказать про тот вечер. Когда принёс условия отца.

Пальцы немеют раньше, чем успеваю ответить.

— Говори.

— Он запретил мне приближаться к тебе. Обещал сделать хуже, если не послушаюсь. Я решил, что надо тебя оттолкнуть.

Смотрю на строчки. Буквы расплываются.

— Оттолкнуть можно было иначе.

— Да.

— Ты говорил про мою маму, — произношу с трудом, не поднимая головы.

— Знаю.

— Нет. Дослушай. Я потом сидела возле её кровати и думала, что должна вернуться, сказать всё, что вы хотите. Потому что иначе виновата буду я.

Данила опускает голову.

— Я специально сказал так. Чтобы согласилась. Это не было защитой.

У меня дрожат губы.

— А после той ночи? Когда я попросила разбудить?

Он смотрит на книгу.

— Испугался разговора. Ушёл. Написал гадость, чтобы ты не ждала.

— Я ждала.

Он зажмуривается.

— Знаю.

— Нет, этого ты тоже не знаешь.

Тишина становится такой плотной, что слышно, как я цепляю ногтем бумагу.

— Тогда расскажи, — просит он.

С записки перескакиваю на ванную: зачем я туда заглядывала, если уже видела, что обуви нет? Данила молчит. Рассказываю и про сообщение маме. Пальцы дрожали, набирала с ошибками, пришлось стереть и написать заново.

Данила слушает. Не касается меня, не перебивает признаниями.

— Прости, — говорит, когда я заканчиваю. — За первый снимок. За записи. За то, что позволял им смеяться. За мать. За каждое возвращение, после которого делал хуже.

Я закрываю книгу.

— Мне хочется тебе поверить.

— А получается?

— Иногда.

Он кивает.

— Я люблю тебя, Вика.

Опять. Страшно.

Слово снова садится ниже груди. Тёплое. Больное. Губы сами отвечают раньше головы.

— Ты уже говорил.

— Помню.

— И я люблю. Но мне от этого не перестало быть больно.

Взгляд у него меняется. Он тянется ко мне и останавливает руку над подлокотником.

Я сама накрываю её ладонью.

Кожа к коже. Пульс. Жар в ладонь и дальше. Не убираю.

Не знаю, сколько мы так сидим. Потом наклоняюсь ближе. Он смотрит на мои губы, но ждёт. Последние сантиметры преодолеваю сама.

Целую его, неловко задев носом. Данила выдыхает мне в губы, я чувствую дрожь его руки. Еще секунду держусь за плечо: под пальцами тепло, напряженная мышца. В животе все переворачивается.

Рот знакомый и новый сразу. Соль. Осторожность. Он не углубляет, пока я сама не приоткрываю губы. Тогда отвечает — коротко, голодно, и сразу сдерживается. Колени слабеют на стуле. Хочу ещё. Отстраняюсь, он сразу отпускает.

— Не обещай, что теперь всё будет хорошо, — прошу.

— Не буду.

Он держит мою руку осторожно. И мне впервые хочется остаться без попытки объяснить себе, зачем.

Елена Петровна зовёт на ужин. Я успеваю кивнуть, прежде чем узнаю, что Пётр Зверев тоже дома.

Данила замечает.

— Можем здесь поесть.

Смотрю в сторону коридора.

— Нет. Я хочу услышать, что он скажет.

За столом те же приборы, салфетки. Пётр Зверев во главе. Смотрю на его руки, вспоминаю мамино имя на листе.

Данила сидит сбоку от меня. Убирает локоть, когда я задеваю его, и тихо спрашивает, удобно ли. Киваю, хотя нет.

Елена Петровна предлагает салат. Благодарю. Все старательно занимаются тарелками, как будто можно переждать неловкость и перейти к обычному семейному вечеру.

Под столом касаюсь Данилиных пальцев. Он не сразу отвечает. Потом осторожно берёт мою руку, оставляя мне возможность убрать её.

Большой палец гладит костяшку. Тихо. Скрыто. Тепло поднимается по руке. Свожу колени и оставляю ладонь в его.

Пётр Зверев первым нарушает молчание:

— Виктория, я должен извиниться.

Кладу вилку.

— За что именно?

Он смотрит на жену, но она молчит.

— За давление. За программу вашей матери. Я не имел права использовать её состояние.

— И университет, — добавляю.

— И университет.

Ему трудно произносить это перед сыном. Я вижу. Мне от этого не легче.

— Я чуть не потерял Данилу, — говорит он. — Только тогда понял…

— Я взял машину, — перебивает Данила. — Не сваливай мою аварию на Вику. И не объясняй ею, почему ей было нельзя угрожать.

Отец сжимает салфетку.

Жду привычного приказа замолчать.

Его нет.

— Вы правы, — произносит Пётр Зверев, глядя на меня.

Я могла бы закончить здесь. Поблагодарить за ужин, уйти. Но Данила рядом, а три картинки, которые Данила показал ночью на моей кухне, снова стоят перед глазами.

— Те скриншоты, про журналиста. Их вы дали Даниле? — спрашиваю, чувствуя, как леденеют пальцы.

Данила поворачивается ко мне.

Елена Петровна перестаёт двигаться.

— Он, — отвечает Данила, глядя на отца. — Я спрашивал тебя после приёма. Ты опять не ответил.

Пётр Зверев смотрит в тарелку.

— Сейчас не время.

— А когда?

Мой голос звучит громче, чем хотелось.

— Вика их не писала? — спрашивает Данила.

Отец не отвечает.

Стул подо мной становится неудобным, хочется встать. Но я остаюсь.

— Я никому не продавала рассказ о вашей семье. Если вы собираетесь извиняться, скажите, что показали ему.